От “лодыря” до МИДа.

 

 

В самом конце 1999 года была официально завершена реставрация особняка на Пречистенке 20, которым в разное время владели и жили  весьма примечательные для нашей истории личности.

В ходе проведения реставрационных работ был раскрыт считавшийся пропавшим интерьер Мавританской комнаты,  авторство которой приписывается Федору Осиповичу Шехтелю.  Под 12 слоями белой краски был обнаружено и раскрыто  удивительное оформление камина.  Как и вся комната, это оформление камина было стилизовано под самаркандский мавзолей из комплекса Шах-и-Зинда,  в том числе и характерной  арабской вязью

Но при внимательном рассмотрении этой “арабской вязи” на самом деле можно причитать наше родное (на начало 20 века —  с символом “Ѣ”)  начертание фамилии последнего законного владельца этого особняка – Ушков.

Федор Осипович Шехтель продемонстрировал свой удивительный талант и в таких, казалось бы, мелочах,  сохранив  для потомков фамилию владельца “вплетя” ее в арабскую вязь!

Сам Мавританский зал, который по некоторым сведениям изначально проектировался  как курительная комната,  нынче служит официальным залом приемов ГлавУПД МИД России, который нынче и считает себя владельцем этого особняка. К великому сожалению фотографии этого объекта культурного наследия федерально значения  (точнее сказать —  его интерьеров) практически отсутствуют, да и возможность его посещение, предусмотренная Федеральным законом от 25 июня 2002 г. N 73-ФЗ,  также  представляется весьма сомнительной. Так что с этим культурным наследием народов России могут  ознакомиться либо “ответственные” “товарищи”, либо представители дипломатического корпуса.

Свой нынешний облик этот особняк получил  в 1907 году (1909 ?) когда его последний законный владелец  Алексей Константинович Ушков заказал переустройство  владения, построенного ранее,  еще в начале 19 века в классическом стиле.

Авторство приобретенного Ушковым  особняка  приписывается  Матвею Казакову, но  документальных подтверждений тому найти не удалось. А вот для того, чтобы установить архитектурное авторство дошедшего до наших дней  особняка,  перестроенного  уже  для Ушкова,  потребуется небольшое путешествие в пространстве и во времени – в самое начало 20-го века,  в …. Казань.

«Я хочу, чтобы в моем доме поместился весь мир. Украшайте каждую комнату в отдельном стиле». Так ответил Алексей Константинович Ушков на вопрос архитектора  Карла Людвиговича Мюфке, в каком стиле тот хотел бы перестроить владения по Воскресенской улице (сейчас Кремлёвская, 33)  в Казани.

Алексей Константинович Ушков (1879—1948 гг.)  происходил из состоятельного рода промышленников Ушковых,  основавших в середине 19 веке в тогдашней деревне  Бондюга – сейчас это город Мендеелевск, недалеко от  Елабуги  крупное химическое производство.  Ныне  это химзавод имени Карпова.  По материнской линии Алексей  Ушков  наследовал чайную “империю” Губкина-Кузнецова, включая чайные плантации на Цейлоне.

Нельзя не вспомнить слова Дмитрия Ивановича Менделеева, который несколько лет работал на заводе Ушковых  в Бондюге:  «Я, видевший немало западноевропейских химических заводов, с гордостью увидел, что может созданное русским деятелем не только не уступать, но и во многом превосходить иноземное…»

Будучи еще студентом Казанского университета, Алексей Константинович Ушков к своей свадьбе получает в подарок от своего дяди несколько строений, расположенных на Воскресенской улице в Казани.  Возможно не без участия отца невесты, Зинаиды Высоцкой – профессора хирургической патологии казанского университета Николая Федоровича Высоцкого и был приглашен архитектор Карл Мюфке,  строивший в это время корпус Казанского университета.

Перестроенный по проекту Мюфке дом Алексей Ушков  преподносит в дар своей невесте в 1907 (1908 ? ) году.  Сейчас в этом доме располагается республиканская библиотека, и желающие без труда могут совершить виртуальную экскурсию по его затейливым интерьерам, “поместившими весь мир”.

Но вернемся в Москву, на Пречистенку.  Ниже представлены фотографии дома Ушкова в Казани и его дом на Пречистенке.  Есть достаточно оснований полагать, что это практически “близнецы-братья”: общая композиция,  богатейшая и ни с чем ни сравнимая декоративная отделка,  оформление балкона.

Дом Ушкова в Казани располагаясь на углу двух улиц, имеет два “парадных” фасада, в отличии от нашего Московского. Но общая композиция фасадов – два этажа и их пропорции,  первый с рустовкой,  а второй с богатыми лепным декором и ажурной, характерной формы кованой балконной решеткой ,  оформление крыши вазами,  все это в целом  говорит о идентичности (возможно, переработке) проектов.

Внимательное рассмотрение элементов декора еще более укрепляет эту позицию: на фасадах обоих зданий присутствуют вполне характерные птицы, орнамент  с  кадуцеем,  раковинами,  львиными мордами, и женской головкой на фронтоне.  Весьма характерны и практически совпадающие парные изображения грифонов:

 

 

 

 

Есть документальные свидетельства авторства и непосредственного участия Карла Мюфке в строительстве Казанского особняка Ушкова.  Газета Казанский телеграф», в 1906 писала “Вчера на стройке дома Ушкова с лесов упал архитектор Мюфке…”. Далее сообщалось, что он сломал два ребра, но “но работу не оставил и, отряхнувшись, мужественно полез на леса”.

По поводу же строительства Московского дома Ушкова на Пречистенке (точнее сказать перестройки из строго  классического Московского особняка 19 века), точных свидетельств найти пока не удалось. Однако очевидное стилистическое сходство позволяет с достаточной степенью уверенности приписать авторство самого проекта именно Карлу Мюфке.

А вот для отделки интерьера, в частности, курительной комнаты в восточном стиле  был приглашен Федор Шехтель, уже хорошо знакомый старшему брату  Ушкова – Григорию Константиновичу по его Московскому особняку (Рождественский бульвар дом 10).  Кстати,  уместно вспомнить, что винный погреб для Григория Константиновича Ушкова в  Форосе (по образцу винных подвалов в Шампани) строил Шехтель.  Этот подвал “Шесть лучей”, будучи заглублен до 8 метров, обеспечивал постоянную температуру 12-13°C и вмещал до 100 тысяч ведер вина. (Для справки: в издании “Архитекторы Московского модерна. Творческие портреты” М. Нащокина не указывает в списке работ Федора Шэхтеля оформление интерьера в доме Алексея Ушков на Пречистенке)

В связи со  вторым браком Алексея Константиновича его дом на Пречистенке 20 спустя буквально несколько лет после своей постройки претерпел примечательное внутреннее переустройство. Скорее всего, именно это  переустройство и сыграло в его последующей судьбе весьма примечательную роль.  Алексей Константинович вторым браком был женат на известной приме-балерине Большого театра Александре Балашовой,  и  для нее в особняке был обустроен репетиционный зал с зеркальными стенами.

Об этом зале и великолепном убранстве внутренних жилых покоев вспоминал Илья Ильич Шнейдер, начавший свою карьера как журналист и театральный обозреватель еще 1912 году.  Вскоре после Февральских событий 17 года после благотворительного бала в Большом театре ему довелось провожать  приму Балашову домой.  Александра Михайловна пригласила его зайти и провела “экскурсию” по своим покоям, о чем буквально несколькими годами позже Щнейдеру случится  вспомнить, но уже в связи с другой хозяйкой особняка на Пречистенке.

В 1921 году Алексей Ушков и Александра Балашова покинут свой особняк и вскоре  поселятся в Париже на Rue de La Pampe, 103  в доме, некогда принадлежавшем другой известной танцовщице Айседоре Дункан.  И в том же 1921 году именно Илья Шнейдер по поручению Луначарского, ставший секретарем Айседоры Дункан,  сопровождает Айседору в ее новый Московский дом с…. балетным репетиционным залом на Пречистенке 20.

В своей книге ‘Встречи с Есениным’  (Москва: ‘”Советская Россия” , 1974  г.)   он вспоминает:  “ Этот дом был предоставлен Московской школе Айседоры Дункан. Там же мы и жили. Вспоминаю, как потом я увидел однажды Айседору молча стоящей на белой мраморной лестнице особняка. Она исподлобья оглядывала балашовских потолочных красавиц, мраморную балюстраду, испещренные золотой лепкой колонны розового дерева… Потом сказала:

— Я давно говорю, что нужно содрать всю эту позолоту вместе с римлянками и гречанками и выбелить все!”

А вот как Шнейдер описывает первое посещение Дункан особняка Ушкова – Балашовой:

“Войдя впервые в особняк, Дункан скривила губы при виде потолочных красавиц, облепленных золотом колони и бронзовых барельефов.

В своей комнате Айседора опустилась в кресло и залилась неудержимым смехом:

— Кадриль! — кричала она, заразительно смеясь. — Changez vos places!”

Нужно пояснить, что неудачный перевод выражения Changez vos places  как “кадриль”,  стал затем тиражироваться в связи с этой историей, утеряв “скрытй смысл”. Changez vos places – дословно  означает  “Меняйтесь местами!”  Именно так говорит распорядитель танцев в одной из фигур кадрили на балах.  И именно так, в этом в смысле и  отреагировала Айседора Дункан на своеобразную смену….не партнеров в танце на балу, а домов для проживания в невидимом “танце” жизни в партнерстве с Александрой Балашовой !

На Пречистенке 20 несколько  лет с Айседорой Дункан проживал и Сергей Есенин, невольным свидетелем знакомства которых был все тот  же Илья Шнейдер.  Встреча эта произошла на литературно-художественном вечере  у художника-авангардиста Григория Якулова  (Жорж Прекрасный) в мастерской художника, расположенной в  доме по №10 по Большой Садовой – знаменитый Дом Булгакова!  Удивительные совпадения примечательных адресов, не так ли ?

Шнейдер вспоминает: “…… Но в то первое утро  (после литературного вечера у Якулова – примечание mascaron.org ) ни Айседора, ни Есенин не обращали никакого внимания на то, что мы уже в который раз объезжаем церковь. Дремлющий извозчик тоже не замечал этого.

— Эй, отец! — тронул я его за плечо. — Ты, что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.

Есенин встрепенулся и, узнав в чем дело, радостно рассмеялся.

— Повенчал! — раскачивался он в хохоте, ударяя себя по коленям и поглядывая смеющимися глазами на Айседору.

Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:

— Manage… (Свадьба (франц.).)

Наконец, извозчик выехал Чистым переулком на Пречистенку и остановился у подъезда нашего особняка.

Айседора и Есенин стояли на тротуаре, но не прощались.

Айседора глянула на меня виноватыми глазами и просительно произнесла, кивнув на дверь:

— Иля Илич… ча-ай?

— Чай, конечно, можно организовать,- сказал я, и мы все вошли в дом.

“

Как большинство журналистов, Илья Шнейдер склонен и к преувеличению, да и просто  к придумыванию “фактов” – мало кто будет утруждать себя элементарной проверкой фактов и дат J.  Поэтому  остается только поверить Илье Шнейдеру,  ибо более никто из участников этого конного маршрута воспоминаний о нем не оставил, ни Есенин, ни Дункан, ни извозчик, ни его лошадь J.  Сочиненная профессиональным литератором-журналистом легенда? Возможно, но, нельзя не признать,  симпатичная…и уже ставшая, как подлинная Московская история, многожды тиражироваться…

Но история дома на Пречистенке 20 заслуживает внимания и не только в связи с его балетным  и литературным прошлым. Этот дом хранит воспоминания не только об Александре Балашовой (имевшей большой успех в Париже) и  Алексее Константиновиче Ушкове, Айседоре Дункан и Сергее Есенине.

С большой уверенностью можно полагать, что в доме 20 на Пречистенке бывали и братья Третьяковы. Предыдущий (до Ушкова)  владелец этого особняка – Владимир Дмитриевич Коншин был женат на  Елизавете Михайловне Третьяковой, сестре Павла и Сергея Третьяковых.  Владимир Дмитриевич Коншин (1824—1915) начинал свою деятельность в качестве приказчика в доме отца братьев Третьяковых —  Михаила Захарьевича.  Обладая незаурядными деловыми качествами уже вместе с Павлом и Сергеем Третьяковыми принял участие в создании товарищества «Магазин полотняных, бумажных, шерстяных товаров, русских и заграничных Торгового дома П. и С. братьев Третьяковых и В. Коншина в Москве». И спустя несколько лет в 1866 году Владимир Коншин становится председателем правления товарищества льняной мануфактуры (Кострома), преемника торгового дома «П.и С. братья Третьяковы и В. Коншин».

Производимые на мануфактуре ткани пользовались заслуженным признанием, не раз получали золотые медали в Париже и Турине. Предприятие являлось поставщиком Двора Его Императорского Величества.  Как указывают открытие источники в Сети,  “это была единственная в мире фабрика, где под одной крышей работало 54 тысяч веретен; она создавалась без всякого участия иностранцев. Обороты товарищества достигли суммы в 12 миллионов рублей в год.”

Владимир Дмитриевич Коншин состоял гласным городской думы и выборным купеческого общества, был заметным благотворителем, был лично знаком со многими художниками и литераторами.  А его дочь, вышла замуж за Анатолия Чайкойвского, родного брата знаменитого композитора.

Возвращаясь к самому дому 20 по Причистенке некоторые источники предполагают, что вступив во владение этим особняком,  Владимир Дмитриевич Коншин приглашал к его обустройству известного архитектора Александра  Степановича Каминского, женатого на другой сестре Третьяковых – Софии.

Любопытное совпадение: с Пречистенкой связана история еще одного рода Коншиных — известный многим Московский Дом Ученых (Пречистенка 16)  был построен для Александры Ивановны Коншиной  (http://mascaron.org/2016/10/28/205/ Но это однофамильцы,  родом из Серпухова.

Предшествующая Коншину страница истории дома связана с военными победами и завоеваниями России. Генерал Ермолов — герой Бородина, отбивший у французов батарею Раевского,  покоритель Кавказа, фактически основавший такие крепости как Нальчик, Внезапная и Грозная ! Именно с этим незаурядным человеком неразрывно связна более ранняя (середины 19 века) история дома на Пречистенке 20

Выйдя в отставку  в 1827 году,  легендарный генерал после несколько лет проведет в своем имении под Орлом,  где его навестил Пушкин. Получив отказ  Императора выехать заграницу, Ермолов перебирается в Москву, где и приобретает именно этот особняк на Пречистенке 20. В этом доме Генерал Ермолов и оставался  уже до конца своих дней. Во время Крымской компании с 1853 он возглавлял до 1855 года Московское ополчение, фактическим штабом которого и стал его дом на Пречистенке. В 1861 году Москва провожала генерала в его последний путь двое суток.  Кстати, несмотря на отнюдь неоднозначное отношение к Генералу со стороны Императорской династии (не забылись его взгляды и  отношения с Декабристами), в  Санкт-Петербурге в память о Генерале Ермолове  на Невском проспекте, во всех магазинах были выставлены его портреты. По завещанию Генерала Ермолова его похоронили на родной Орловщине. В Орле была  устроена грандиозная панихида: и площадь перед Троицкой церковью, где проходило  отпевание, и все прилегающие улицы были полностью заполонены пришедшими проститься с Генералом.

Грибоедов, служивший одно время под началом Генерала Ермолова в Тифлисе,  назвал его “Сфинксом новейших времен”. Так что, проходя по Пречистенке мимо дома 20, стоит вспомнить эти славные станицы отечественной истории и хотя бы мысленно отдать дань уважения Генералу Ермолову, служившему скорее Отечеству, нежели его Императорам!  Достойный пример,  побуждающий о многом задуматься в нынешнее время!

Перемещаясь по шкале времен ближе к  началу 19 и далее история дама 20 на Пречистенке все больше теряет документы, о своих владельцах, но взамен утерянному пополняется легендами, возможно и связанными с реальными событиями  и самим этим владением.

Так Московское предание приписывает именно этому дому историю о домашней «шутихе» графини Орловой.  Эта “шутиха”, имея обыкновения из сада через ограду  особняка “общаться” с проходящими мимо, однажды даже была замечена Императором Александром I, и якобы,  они даже обменялись какими-то репликами.  К сожалению точных дат владения Орловой особняком не известно, поэтому проверить по датам возможность такой беседе не представляется возможным.

Но гораздо более “серьезная” и даже нашедшая свое “место” в наши дни легенда связана с доктором медицины  Justus Christian Loder, в России именовавшимся как Христиан Иванович Лодер(1753—1832).  Документальных свидетельств обнаружить не удается, но  практически все источники указывают, что вероятно в самом начале 19 века именно Христиану Лодеру принадлежало данное владение на Пречистенке 20.

Получив образование в Риге Justus Christian Loder преподавал и практиковал в Йене, где стал лейб-медиком герцога Саксен-Веймарского. В 1803 г., доктор  Лодер поступает на службу в прусском Галле, где становится  профессором анатомии.

После завоевания Галле Наполеоновскими войсками он перебирается в Кенигсберг, где  получил в 1809 году диплом на дворянство. Однако в силу развивавшихся политических событий уже 1810  Христиан Лодер оставляет Прусскую службу и перебирается в  Санкт Петербург, где его представляют Императору Александру I.  Он практикует в обеих Столицах – в Санкт Петербурге и в Москве.   Христиан Иванович Лодер, будучи незаурядной личностью, имел тесные дружеские отношения с В. Гете, Ф. Шиллером, А. Гумбольдтом.

Предположительно в отстроенное Матвеем Казаковым  (?) еще до Московского пожара 1812 владение на Пречитенке 20  и переселяется этот самый доктор Лодер.

Во время войны 1812 года  Христиан Иванович Лодер занимается созданием госпиталей для раненных (на 6000 офицеров и 30000 нижних чинов), за что удостаивается ордена  св. Анны 2-й степени  с бриллиантами при рескрипте.

В 1818 г. Государь для Московского университееа купил у Христиана Лодера его  собрание анатомических препаратов.  А сам доктор Лодер занялся воссозданием  по разработанному им же плану анатомического театра в Москве,  на что потратил около 100000  (?) рублей.  За эту постройку он был удостоен орден св. Владимира 2-й ст.

Доктор медицины и хирургии (1777). Доктор философии Христиан Иванович Лодер является почётный член Московского университета, о чем свидетельствует запись в Летописи Московского Университета.

Но история Московских легенд хранит другой эпизод, связанный с доктором Лодером.   В  ноябре 1825 года X. И. Лодер подготовил доклад  «О приготовлении искусственных минеральных вод по методе доктора Струве в Дрездене и проект заведения подобных вод в Москве», который был напечатан в типографии Московского университета.  В докладе излагался и «Проект плана предполагаемого в Москве с дозволения Министерства внутренних дел заведения для делания по методе доктора Струве искусственных минеральных вод, как для внутреннего употребления, так и делания разных ванн».

Компаньоном доктора Лодера был профессор химии  Московского Университета Фёдор Фёдорович (Фердинанд-Фридрих) Рейсс. Ф.Ф. Рейсс несколькими годами ранее исследовал состав минеральных вод Кавказа, Тверской и Московской губерний, и открыл курорт минеральный  искусственных вод в Нескучном саду.  Но заведения не пользовалось успехом.

А открытое компаньонами “Заведении искусственных вод» в Хилковом переулке на склоне, спускавшемся к Москва-реке невдалеке от нынешнего Крымского Моста, приобрело неслыханную популярность.  В отличии от неудачного опыта в Нескучном саду, в новом заведении кроме самих минеральных вод практиковали и “оздоровительные” процедуры – неспешные, под звуки оркестра 2-х или 3-х часовые прогулки, лучше сказать – гуляния  по живописным (в то время) парковым аллеям усадьбы в Хилковом переулке.

Заведение было устроена на популярный европейский манер, да и известность самого доктора Лодера сыграла не малую роль.  Вот как описывает Филипп Филиппович Вигель (1828 год), известный Русский мемуарист, заведение доктора Лодера:   «Старый и знаменитый Лодер завел первые в России искусственные минеральные воды. Они только что были открыты над Москвой-рекой, близ Крымского брода, в переулке, в обширном доме с двумя пристроенными галереями и садом. Всякий день рано поутру ходил я пешком по Старой Конюшенной на Остоженку. Движение, благорастворенный утренний воздух, гремящая музыка и веселые толпы гуляющих больных (из коих на две трети было здоровых), разгоняя мрачные мысли, нравственно врачевали меня не менее, чем мариенбадская вода, коей я упивался. Новизна, мода обыкновенно влекут праздное московское общество, как сильное движение воздуха все гонит его к одному предмету. Потому-то сие новое заведение сделалось одним из его увеселительных мест «.

Молва приписывает, что именно тут кучера, ожидавшие по нескольку часов своих господ, на вопросы многочисленных простых прохожих отвечали, что тут “лодыря гоняют”.

Некоторые “горячие” головы приписывают даже само происхождение слова “лодырь”  фамилии доктора —  Лодер.  Но это не так:  слово происходит, как указывается в словаре Макса Фасмера вероятнее всего, от одного из диалектов немецкого языка. Слово  Lodder (loder), пришедшее на Русскую землю предположительно с Петровскими реформами буквально  означало   “подлец, негодяй”. (Примечание:  современные носители языка (Немецкого) пока не смогли подтвердили эту версию.) А вот выражение “Гонять лодыря”, это уж точно наше, родное, и обратно перевести это выражение на немецкий  уже затруднительно ! Вот, уж действительно “Великий и могучий….” !

Возвращаясь в наши дни нельзя не сказать еще несколько слов о самих  реставрационных работах в доме 20 по Пречистенке.  Со слов реставраторов “сюрпризы начались, когда приступили к работе с потолком: обнаружилось, что он подшивной, дощатый. Убрали доски и открылись остатки купола и следы сбитой обильной лепнины. Позже, при вскрытии пола были обнаружены две коробки из-под обуви, куда кто-то заботливо сложил остатки сбитой лепнины, как послание потомкам, которые будут не ломать, а строить. Открытия продолжались: под многими слоями краски, покрывавшими двери, обнаружилась сложная вязь резного орнамента, покрытая сусальной позолотой. Камин оказался мраморным, украшенным резьбой по камню, тоже позолоченной. Среди вычурных орнаментов виднелись несколько витиеватых арабских надписей”.  Вот как вспоминает главный архитектор проекта воссоздания Мавританского зала Галина Медведева, сотрудник института «Спецпроектреставрация» о работе в Мавританском  зале Шехтеля  “…Это его ранняя работа — так сказать, «предмодерн», но уже с печатью модерна. Краски характерны для начала века — как бы приглушенные, этот эффект достигался сочетанием масляных красок с воском. А сама гамма цветов в «мавританском зале» удивительно нарядна — цвета вишневый, розовый, охра, бирюза, сине — зеленый плюс золото и бронза. Этот благородный набор цветов, характерный для модерна, был забыт в советское время, знавшее для украшения интерьеров лишь два цвета — белый и салатовый. Фрагменты старой краски, сохранившиеся на остатках лепнины, мы изучали под микроскопом. Удивительно, но среди двух тысяч колеров, предложенных современными фирмами, нужных оттенков не нашлось, мы составили их сами — 5 на основе 18, специально отобранных”.

Казалось бы, один Московский адрес, но как много он хранит с  собой и воспоминаний и легенд, славных страниц Отечественной истории и ее героев.

PS. В конце августа 2017 года напротив Дома 20 по Пречистенке была раставрирована (раскрыта из-под слоев поздней покраски) надпись “Артель “ХЛЕБОПЕК” Булочная”. Эту вывеску наверняка видела и Айседдора Дункан и Сергей Есенин. Но восстановление этой вывески проводилось уже не силами ГлавУПДК , а исключительно силами энтузиастов-реставраторов — трудкоммуна «Вспомнить все».  Эти работы по восстановлению Московских вывесок производятся исключительно при поддержке  неравнодушных Москвичей, и общественного движения Архнадзор.

 

From “Loafer”  to  the Ministry of Foreign Affairs

In the header of Russian version of the post  the word Loafer (idler)” (in Russian — лодырь, could be transcripted like LODYR) is used. The point is that the Russian idiom “Goniat lodyria”  (“гонять лодыря”) actually (let say,  word by word) closely means  “chasing a loafer ” and really  corresponds to English idiom “being a lazy bum” (perhaps, «chasing a loafer»).  But here in Russian version of the post there is a “play” of two words “Lodyr”  (loafer, idler) and last mane — Christian Loder mentioned below.

At the very end of 1999, the restoration of the mansion at Prechistenka 20, was officially completed. The mansion at various times was owned by (lived here) a number of  very remarkable for our history of personalities .

During the restoration work, the interior of the Moorish room, which was considered to be missing, was attributed to the author of Fyodor Osipovich Shekhtel. An amazing design of the fireplace was discovered and uncovered under 12 layers of white paint. Like the whole room, this fireplace decoration was stylized under the Samarkand mausoleum from the Shah-i-Zinda complex, including the characteristic Arabic script

But on closer examination of this «Arabian ligature» you can actually discover our native (at the beginning of the 20th century — with the symbol «Ѣ») the inscription of the last legal owner of this mansion — Ushkov.

Fedor Osipovich Shekhtel demonstrated  here his amazing talent in such seemingly small things, saving for the descendants the name of the owner «weaving» it into the Arabian ligature!

The Moorish hall itself, which according to some sources was originally designed as a smoking room, now serves as the official reception hall of the Main Directorate of the Russian Ministry of Foreign Affairs, who now considers himself the owner of this mansion. Unfortunately, photos of this object of cultural heritage of the federal significance (more precisely, its interiors) are practically absent, and the possibility of visiting it, as it is stipulated by Federal Law No. 73-FZ of June 25, 2002, also seems very doubtful. So, either «responsible» «comrades» or representatives of the diplomatic corps only can familiarize themselves with this cultural heritage of the peoples of Russia.

This mansion got its present look in 1907 (1909?) when its last lawful owner Alexei Konstantinovich Ushkov ordered the reconstruction of the property, built earlier, in the early 19th century in the classical style.

The authorship of the mansion acquired by Ushkov is attributed to Matvei Kazakov, but no documentary evidence has been found. To establish the architectural authorship of the building that was reconstructed for Ushkov and has survived to our days,  small journey in space and in time will be required — at the very beginning of the 20th century, in …. Kazan.

«I want the whole world to fit in my house. Decorate each room in a separate style. » This is how Alexei Konstantinovich Ushkov responded to the question of architect Karl Ludwigovich Mufke, in which style he would like to rebuild the property along Voskresenskaya Street (now Kremlyovskaya, 33) in Kazan.

Alexei Ushkov (1879-1948) came from the wealthy industrialists Ushkovs who founded in the middle of the 19th century in the then village of Bondyuga — now it is the city of Mendejevsk, near the Yelabuga large chemical production. Now this is a chemical plant named after Karpov. On the maternal line Alexei Ushkov inherited the tea «empire» of Gubkin-Kuznetsov, including the tea plantations in Ceylon.

One can not help recalling the words of Dmitry Ivanovich Mendeleyev, who worked for several years at the plant of the Ushkovs in Bondyuga: «I, who saw a lot of West European chemical plants, were proud to see that what could be done in Russia not only does not concede, but in many respects surpasses the foreign …»

Being still a student of Kazan University, Aleksey Konstantinovich Ushkov for his wedding receives as a gift from his uncle several buildings located on Voskresenskaya Street in Kazan. Perhaps not without the participation of the bride’s father, Zinaida Vysotskaya, professor of surgical pathology at Kazan University, Nikolai Fyodorovich Vysotsky, architect Karl Myfke was invited. Exactly at that time he had designed and supervised the construction of Kazan University.

Alex Ushkov  building,  altered on the project of Mufke was presented  as a gift to Ushkov’s  bride in 1907 (1908?). Republican library of Tatarstan is placed here now  and those who wish can easily make a virtual tour of its intricate interiors «that have placed the whole world».

But back to Moscow, to Prechistenka. Below there are photos of Ushkov’s building in Kazan and his building on Prechistenka. There are enough reasons to believe that these are practically «twin brothers»: a common composition, the richest and, with nothing comparable, decorative decoration, decoration of the balcony.

Ushkov’s  Building  in Kazan is located on the corner of two streets, has two «front» facades, in contrast to our Moscow building. But the general composition of the facades — two floors and their proportions, the first with rustic furniture, and the second with rich stucco decor and openwork, the characteristic shape of a forged balcony lattice, the decoration of the roof with vases, all this generally confirm  the identity (possibly, processing) of projects.

A careful examination of the elements of the decor strengthens this position even more: on the facades of both buildings there are quite characteristic birds, an ornament with a caduceus, shells, lion’s faces, and a female head on a pediment. Very characteristic and almost coincident pair images of griffins:

 

 

 

 

There is a documentary evidence of authorship and direct involvement of Karl Mufke in the construction of the Kazan mansion of Ushkov. “Kazan Telegraph” newspaper, in 1906 wrote: «Yesterday, at the construction site of Ushkov’s  building, architect Mufke fell from the scaffolding …». Further it was reported that he broke two ribs, but «but he did not leave work and, having shaken himself off, courageously climbed on scaffolding.»

As for the construction of the Moscow building  of Ushkov on Prechistenka (more precisely, the restructuring from the strictly classical Moscow mansion of the 19th century), it has not been possible to find exact evidence yet. However, the obvious stylistic similarity makes it possible, with a sufficient degree of certainty, to attribute the authorship of the project itself to Karl Mufka.

But to decorate the interior, in particular, the smoking room in the oriental style, Fedor Shekhtel, was invited. Architect Shekhtel  already well acquainted with Ushkov’s older brother Grigory Konstantinovich, to his Moscow mansion (Rozhdestvensky Boulevard house 10). By the way, it is worth recalling that Shekhtel built the wine cellar for Gregory Konstantinovich Ushkov in Foros (based on the wine cellars in Shimpan). This cellar «Six beams», being buried to 8 meters, provided a constant temperature of 12-13 ° C and contained up to 100 thousand buckets of wine. (For reference: in the publication » Architects of the Moscow Art Nouveau. Creative portraits “ M. Nashchokina does not mentioned  in the list of works by Fyodor Shekhtel interior design in the house of Alexei Ushkov on Prechistenka)

But to decorate the interior, in particular, the smoking room in the oriental style, Fedor Shekhtel, was invited. Architect Shekhtel  already well acquainted with Ushkov’s older brother Grigory Konstantinovich due to his Moscow mansion (Rozhdestvensky Boulevard house 10). By the way, it is worth recalling that Shekhtel built the wine cellar for Gregory Konstantinovich Ushkov in Foros (based on the wine cellars in Champagne). This cellar «Six beams», being buried to 8 meters, provided a constant temperature of 12-13 ° C and contained up to 100 thousand buckets of wine. (For reference: in the publication «M. Nashchokina does not indicate in the list of works by Fyodor Shekhtel interior design in the building  of Alexei Ushkov on Prechistenka)

Due to the second marriage of Alexei Konstantinovich his  building on Prechistenka 20 literally a few years after its construction underwent a remarkable internal reconstruction. Most likely, it was this reorganization that played a very significant role in its subsequent destiny. Aleksei  Konstantinovich was the second marriage to a well-known ballerina of the Bolshoi Theater Alexandra Balashova, and rehearsal room with mirrored walls (ballet rehearsal room) was created for her in the mansion.

Ilya Ilyich Schneider who began his career as a journalist and theater reviewer in 1912  recalled this hall and the splendid decoration of the internal living quarter.  Soon after the February of 1917, after a charity ball at the Bolshoi Theater, he happened to accompanied  Balashov to her  home. Alexandra Mikhailovna invited him to come in and conducted an «excursion» through her chambers, which literally several years later Schneider would remember, but in connection with another mistress of the mansion on Prechistenka Street.

In 1921 Alexei Ushkov and Alexander Balashov left their mansion and soon settled in Paris at Rue de La Pampe, 103 in a house once owned by Isadora Duncan another famous dancer. And in the same year, 1921, it was Ilya Schneider who, on behalf of Lunacharsky, became Isadora’s secretary Duncan, accompanies Isadora to her new Moscow house with …. ballet rehearsal room on Prechistenka 20.

In his book “Meetings with Esenin” (Moscow: Soviet Russia, 1974), he recalls: «This house was given to the Moscow school of Isadora Duncan. In the same place we lived. I remember how later I saw Isadora once standing silently on the white marble staircase of the mansion. She looked from underfoot at Balashov’s ceiling beauties, a marble balustrade dotted with the golden molding of a column of rosewood … Then she said:

«I said for a long time ago that you need to tear off all this gilding along with the Romans and Greek womens and bleach everything!»

And here’s how Schneider describes the first visit to Duncan of Ushkov’ & Balashova’s mansion-:

«Entering for the first time into the mansion, Duncan twisted her lips at the sight of ceiling beauties, gold-stuck colonies and bronze bas-reliefs. In her room, Isadora sank into a chair and burst into irrepressible laughter:

— Quadrille! — she screamed, laughing contagiously. — Changez vos places! »

It is necessary to explain that the unsuccessful translation of the expression  ,”Changez vos place”  as a quadrille,and it  was then replicated  many times in connection with this story, having lost the «hidden meaning». Changez vos places — literally means «Change your places!» This is what the dance manager says in one of the quadrille figures at the dance balls. And that’s exactly what Isadora Duncan reacted to in a peculiar way … .not about  partners in the dance at the ball, and houses for living in the invisible «dance» of life in partnership with Alexandra Balashova!

Sergey Yesenin lived for several years with Isadora Duncan On Prechistenka 20. Ilya Schneider was unintelligible witness  of their introduction.  This very first meeting took place at the literary and art party of Gregory Yakulov the artist-avant-garde artist (Georges the Beautiful) in the artist’s studio located in the house at No. 10 in Bolshaya Sadovaya — the famous Bulgakov’s House! Amazing coincidences of noteworthy addresses, are not they?

Schneider remembers: «…… But on that first morning (after the literary party at Yakulov’s  — note mascaron.org) neither Isadora nor Yesenin paid any attention to the fact that we already once again go around the church. The dozing cabby also did not notice this.

«Hey, father!» — I touched his shoulder. «Are you crowning us, or what?» Around the church, as around the analogue, the third time you go.

Yesenin woke up and, learning what was happening, laughed joyfully.

— To marry! — he swayed in laughter, hitting himself on his knees and looking with laughing eyes at Isadora.

She wanted to find out what had happened, and when I explained, she held out a happy smile:

— Manage … (Wedding (French).)

Finally, the cabman left Chistyi  lane to Prechistenka and stopped at the entrance of our mansion.

Isadora and Yesenin stood on the sidewalk, but did not say goodbye.

Isadora looked at me with guilty eyes and begged, nodding at the door:

— Ilya Ilic … cha-ay (tea-a – note mascaron.org )?

«Tea, of course, can be arranged,» I said, and we all went into the house.

Like most journalists, Ilya Schneider is inclined to exaggerate, as well to invent «facts» — very few people will trouble themselves with an elementary check of facts and dates. Therefore, it’s remains only to believe Ilya Schneider, moreover that not any other participants in this equestrian route remembered him, neither Yesenin, nor Duncan, nor the cabman, nor his horse haven’t wrote theier recalls. The legend wrote by a professional literary journalist? Perhaps, but, one can not but admit, pretty … and already become, like a true Moscow story, many times replicated …

But the history of the house on Prechistenka 20 deserves attention not only in connection with his ballet and literary past. This house keeps memories not only of Alexander Balashova (who had great success in Paris) and Alexei Konstantinovich Ushkov, Isadora Duncan and Sergei Yesenin.

With great certainty it can be assumed that the Tretyakov brothers visited also the mansion at Prechistenka 20. The point is that the previous owner of this mansion, Vladimir Dmitrievich Konshin, was married to Elizaveta Mikhailovna Tretyakova, sister of Pavel and Sergei Tretyakov. Vladimir Dmitrievich Konshin (1824-1915) began his career as a clerk in the house of the father of the Tretyakov brothers, Mikhail Zakharievich. Possessing outstanding business qualities, helped him to jointed  to  Pavel and Sergey Tretyakov, and take part in the establishing  of the company «Shop of Linen, Paper, Woolen Goods, Russian and Foreign Trade Houses of P. and S. of the Tretyakov brothers and V. Konshin in Moscow». And a few years later in 1866, Vladimir Konshin became chairman of the board of the company of the Linen Manufactory (Kostroma), the successor of the trading house «Peter and S. brothers Tretyakov and V. Konshin.»

The fabrics produced at the manufactory enjoyed a well-deserved recognition, they often received gold medals in Paris and Turin. The enterprise was the supplier of the Court of His Imperial Majesty. As the opening sources on the Web indicate, «it was the only factory in the world where 54 thousand spindles worked under one roof; it was created without any participation of foreigners. The turnover of the company reached an amount of 12 million rubles a year. »

Vladimir Dmitrievich Konshin was a vowel of the city duma and elected merchant society, was a notable benefactor, was personally acquainted with many artists and writers. And his daughter, married Anatoly Chaikoyevsky, the brother of the famous composer.

Returning to the building itself on Prichistenka, some sources suggest that Vladimir Dmitrievich Konshin invited the well-known architect Alexander Stepanovich Kaminsky, married to another sister of the Tretyakovs, Sophia, to take take charge of the construction of the residence.

An interesting coincidence: the history of one more kind of Konshins is connected with Prechistenka — the famous Moscow House of Scientists (Prechistenka 16) was built for Alexandra Ivanovna Konshina (http://mascaron.org/2016/10/28/205/ But these namesakes, originally from Serpukhov.

The page of the history of the residence that preceded Konshin is connected with the military victories and conquests of Russia. General Ermolov — the hero of Borodino, who beat off the Rayevsky battery of the Frenchmen, the conqueror of the Caucasus, who in fact founded such fortresses as Nalchik, Sudden and Terrible! It is with this extraordinary man that the earlier (first half of the 19th century) house history on the Prechistenka 20 is connected.

After retiring in 1827, the legendary general  several years spent on his estate near Orel, where he was visited by Pushkin. After Emperor’s prohibition to go abroad, Ermolov moves to Moscow, where he acquires this particular mansion on Prechistenka 20. In this house, General Ermolov and remained for the rest of his days. During the Crimean company from 1853 he headed until 1855 the Moscow militia, whose actual headquarters was his house on Prechistenka. In 1861, Moscow saw off the general in his last journey for two days. By the way, despite the completely ambiguous attitude to the General of the Imperial dynasty (his views and relations with the Decembrists were not forgotten), in St. Petersburg in memory of General Ermolov on Nevsky Prospect, his portraits were displayed in all stores. Under the will of General Ermolov, he was buried in his native Orlovschine. In Orel was arranged a grand funeral service: and the square in front of the Trinity Church, where the funeral service was held, and all the surrounding streets were completely filled with those who came to bid farewell to the General.

Griboyedov, who served at one time under the command of General Ermolov in Tiflis, called him «the Sphinx of modern times.» So, passing through Prechistenka past house 20, it is worth remembering these glorious villages of Russian history and even mentally paying tribute to General Ermolov, who served more like for Fatherland than for it’s Emperors! A worthy example, prompting much to think about now, at this time!

Moving on the scale of time closer to the beginning of 19 and further  the story of the building of 20 on Prechistenka increasingly loses the documents, about its owners, but instead replaces the lost with legends, possibly connected with real events and this very possession.

Thus, the Moscow tradition ascribes to this house the story of Countess Orlova, a domestic «joke» who, from the garden through the fence of the mansion, «communicate» with those passing by, was even once seen by Emperor Alexander I

But a much more «serious» legend  even found its «place» in our days is connected with the doctor of medicine Justus Christian Loder, in Russia called as Christian Ivanovich Loder (1753-1832). Documentary evidence can not be found, but almost all sources indicate that it was probably at the very beginning of the 19th century that Christian Loder owned the possession on Prechistenka 20.

Having been educated in Riga, Justus Christian Loder gave a lectures  and practiced in Jena, where he became the medical officer of the Duke of Saxe-Weimar. In 1803, Dr. Loder enters the service in Prussian Halle, where he becomes professor of anatomy. After the conquest of Galle by Napoleon’s troops, he moved to Koenigsberg, where he received in 1809 a diploma for the nobility. However, due to the political developments, already 1810, Christian Loder leaves the Prussian service and moves to St. Petersburg, where he is represented to the Emperor Alexander I. He practices in both Capitals  — in St. Petersburg and Moscow. Christian Ivanovich Loder, being an outstanding personality, had close friendly relations with W. Goethe, F. Schiller, A. Humboldt.

Presumably it was Matvei Kazakov (?) who built before the Moscow fire of 1812 possession on Prechitenka 20,  and doctor Loder moves into this location.

During the war of 1812, Christian Ivanovich Loder was engaged in the creation of hospitals for the wounded (for 6000 officers and 30,000 lower ranks).  he was awarded the Order of St. Anna 2 nd degree with diamonds at rescript for this work.

In 1818, the sovereign bought from Loder his collection of anatomical preparations for the Moscow University.  Dr. Loder himself was engaged in the re-creation of the anatomical theater plan he had developed in Moscow, which he spent about 100,000 (?) rubles. For this building he was awarded the Order of St. Vladimir 2-nd st.

Doctor of Medicine and Surgery (1777). Doctor of Philosophy Christian Ivanovich Loder is perpetuated as an honorary member of the Moscow University, as evidenced by the record in the Annals of the Moscow University.

But the history of the Moscow legends holds another episode associated with Dr. Loder. In November 1825, H. I. Loder prepared a report «On the preparation of artificial mineral waters by the method of Dr. Struve in Dresden and the project for the establishment of similar waters in Moscow», which was published in the printing house of the Moscow University. The report also outlined the «Draft plan for an alleged institution in Moscow with the permission of the Ministry of Internal Affairs to make artificial mineral water, according to Dr. Struve’s method, both for internal use and for making different baths.»

The companion of Dr. Loder was Professor of Chemistry of the Moscow University Fedor Fedorovich (Ferdinand-Friedrich) Reiss. A few years earlier F.F. Reiss investigated the composition of the mineral waters of the Caucasus, Tver and Moscow Gubernias, and opened a resort of mineral artificial waters in Neskuchny Garden. But the institution was not a success.

And the opened by the companions «Artificial Water Station» in Khilkov Lane on a slope that descended to the Moscow River not far from the present Crimean Bridge became unprecedented. Unlike the unsuccessful experience in the Neskuchny Garden, in the new institution, in addition to the mineral waters themselves, they practiced «wellness» procedures — unhurried, to the sounds of the orchestra 2-h or 3-hour walks, it is better to say — a walk through the picturesque (at that time) park alleys of the manor in Khilkov Lane.

The institution was arranged in a popular European manner, and the popularity of Dr. Loder himself played no small role. Philip Philipovich Vigel (1828), the well-known Russian memoirist, wrote about Dr. Loder institution: «The old and famous Loder started the first artificial mineral waters in Russia, they were just opened over the Moskva River, near the Crimean ford, in a lane, in the a large house with two attached galleries and a garden. Every day early in the morning I walked on foot along the Sraroy Konushennoy street  to Ostozhenka street. Movement, the blessed morning air, clattering music and cheerful crowds of walking patients (of which two-thirds were healthy), dispelling gloom I was reveling in morality no less than the Marienbad water, which I reveled in. Novelty, fashion usually attracts an idle Moscow society, as a strong movement of air all drives it to one thing. This is why this new institution has become one of its places of entertainment » .

The rumor ascribes that it was here that the coachmen who were waiting for their masters answered numerous simple passers-by to the questions that they were “being a lazy bum” ( «chasing a loafer».  Some «hot» heads are credited with even the very origin of the word “Lodyr” (please see above explanation about Russian idiom in spot head)  of the name of the doctor — Loder. But this is not so, the word occurs, as Max Maxmer’s dictionary says, most likely from one of the dialects of the German language. The word Lodder (loder), which came to the Russian land supposedly with the Petrovsky reforms literally meant «scoundrel, scoundrel». But the expression «Drive a loafer,» it’s certainly our, native, and back to translate this expression into German is already difficult! Now, really, «Great and mighty ….»!

Returning to our days, it should be sying a few more words about the restoration work in house 20 in Prechistenka. According to the restorers, «surprises began when they began to work with the ceiling: it was found that it was filigree, boardwalk. The boards were removed and the remnants of the dome and traces of the knocked down plentiful moldings were opened. Later, at the opening of the floor, two boxes were found out from under the shoes, to which someone carefully folded the remains of the knocked stucco molding, as a message to the descendants, who will not break, but build. Discoveries continued: under many layers of paint covering the doors, a complex ligature of carved ornament was found, covered with gold leaf. The fireplace turned out to be marble, decorated with carvings on the stone, also gilded. Among the ornate ornaments, several ornate Arabic inscriptions were seen. » This is how the chief architect of the project for the reconstruction of the Mauritanian Hall, Galina Medvedeva, an employee of the Institute «Spetsproektrestavratsiya» about working in the Moorish hall of Shekhtel «… This is his early work — so to speak,» pre-modern «, but with a print of modernity. Paints are characteristic for the beginning of the century — as if muffled, this effect was achieved by a combination of oil paints and wax. And the very range of colors in the «Moorish hall» is surprisingly elegant — the colors are cherry, pink, ocher, turquoise, blue-green plus gold and bronze. This noble set of flowers, characteristic of modernity, was forgotten in the Soviet era, who knew for decoration of interiors only two colors — white and green. Fragments of the old paint, preserved on the remains of the stucco, we studied under a microscope. Surprisingly, among the two thousand colors proposed by modern firms, the necessary shades

It would seem that there is only one Moscow address, but how much he keeps with himself memories and legends, glorious pages of Russian history and its heroes.

At the end of August 2017, opposite the House 20 on Prechistenka, the inscription «Artel» KHLEBOPERK» Bulochnaya» was opened (under the layers of late painting). This signboard was probably also seen by Iscedorа Duncan and Sergei Yesenin. But the restoration of this signboard wasn’t conducted by GlavUpDK, but solely by the enthusiast-restorers — the public organization Trudcommuna (labour communa ) «Remember All». These works on the restoration of the Moscow signboards are made exclusively with the support of not indifferent Muscovites, and the public movement Arhnadzor.

А был ли…Гоголь ?

(Или “волшебная” сила интернета: как рождаются слухи !)

 

 

Вместо эпиграфа
“За рухнувшего Гоголя накажут крупным штрафом”
Название репортажа программы “Вести”
от 25 июля 2017 года

В этом, 2017 году “есть повод” отметить юбилей – 110 лет удивительному дому в Москве – Дому Бройдо!  Достойный возраст! И было бы справедливо вспомнить его историю, не говоря уже о том, чтобы привести дом в достойный юбиляра вид !

На углу Малого Могильцевского и Плотникова переулков в 1907 году архитектор Николай Иванович Жерихов  (Мария Нащокина, “Архитекторы Московского модерна. Творческие портреты”, Москва 2005, Издательство “Жираф”, стр.191 ) для советника юстиции, кандидата коммерции (знак для отличившихся выпускников “Академии коммерческих наук”) Германа Ефимовича Бройдо выстроил очередной доходный дом.

Сотрудничество предпринимателя, застройщика Германа Бройдо и архитектора Николая Жерихова началось в 1902 году. Первый их совместный проект – доходный дом на Остоженке 20, украшенный редким  для Москвы лепным декором. На фризе выстроена целая зооморфная композиция, на которой есть и “чайки”, “горные козлы” (антилопы ?) и разнообразный растительный мир

http://mascaron.org/?pid=1327

Но так уж сложилось, что на протяжении многих десятилетий, когда говорят о Доме Бройдо или об архитекторе Жерихове вспоминают, прежде всего, именно дом в Арбате – на углу Малого Могильцевского и Плотникова переулков. Чем же он, кроме своеобразного углового эркера,  стал столь примечателен.  Вот, как пишет об этом доме Wikipedia “ Дом украшен десятками фигур в человеческий рост, в эротических сценах. В обликах некоторых сатиров угадываются Гоголь, Пушкин и Лев Толстой. Скульптор неизвестен”.  На сайте проекта фотографии размещены до двум адресам — По Малому Могильцевскому переулку фотографии 2014 года, но Плотникову переулку — фотографии 2017 года.

Действительно этот скульптурный фриз трудно не заметить, а если внимательно рассмотреть скульптурные группы, то действительно еще и сейчас отчетливо читаются Лев Николаевич Толстой и Николай Васильевич Гоголь   “в компании” с молодыми дамами.

Многим удается различить еще и Александра Сергеевича. Действительно образ  Пушкина, можно было в конце прошлого века обнаружить на эркере (на боковых его стенках), о чем будет чуть ниже. Но сейчас состояние фриза катастрофически ухудшилось, есть множество утрат, и нужно приложить определенные усилия, чтобы найти Пушкина.

Как правило, присутствие  великих писателей (и других выдающихся  деятелей) отмечено мемориальными досками на фасадах зданий, но вот так, в таких фривольных “историях” – это что-то новое, и безусловно вызывающее много вопросов и, как минимум, удивление. И, конечно же, такое уникальное “явление народу” классиков не могло не остаться без попыток его объяснить.

Наиболее распространенная и многократно тиражируемая в интернете и в литературе, да и практически на всех экскурсиях  легенда связана с Музеем изящных искусств имени Александра III (ныне Пушкинский музей). Будто бы подготовленный скульптором Синаевым-Бернштейном фриз для Музея изящных искусств – заметим, что  это был конкурсный отбор – не прошел этот самый конкур,  и частично был использован на фасадах доходного дома Бройдо.

Захватывающая легенда, но всего лишь….легенда, не имеющая никакого документального подтверждения. Но как красиво! Тут вам и Пушкинский музей, а кто ж его не знает то !,  да и честь великих писателей не посрамлена! И к тому же “терзать себя” сомнениями и утруждать себя поисками истины не надо – и так можно собрать экскурсантов!  А на вопрос относительно первоисточников – ответ удивительно простой: да “покопайтесь” в интернете, там все про это можно найти!  Ох, уж этот интернет, чуть ниже будет небольшое “исследование” скорости распространения подобной неточной, непроверенной, недостоверной информации.

А что же говорят документы о конкурсном отборе  “<….> об украшении центрального портика здания Музея скульптурным рельефом”? (И.В.Цветаев.  Речь и отчет, читанные в торжественном собрании императорского Московского университета 12 января 1903 года. М., 1903. С. 284–285.)

Прежде всего, необходимо поблагодарить за оказанную консультацию, и  отдать должное Музею изобразительных искусств имени Пушкина за его бережное сохранение и отношение к истории. Так в 2008 году музеем было подготовлено 4х томное издание переписки И.В. Цветаев – Ю.С. Нечаев-Мальцов. Юрий Степанович Нечаеев-Мальцов, русский дипломат и фабрикант – владелец стекольных заводов, фактически профинансировал строительство Музея !

7 ноября 1901, Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову: “Приехал сюда из Парижа скульптор Беренштейн, сработавший эскизы верхнего карниза. Эскиз в рисунке, сделанный в два тона карандашей, больших размеров. Вчерашний вечер провели мы трое, Клейн, скульптор и я, в рассматривании этого опыта. Художник – человек несомненно даровитый, способный искать в истории искусства и сюжеты, и формы. Центр композиции составляет Парнас с Аполлоном; к нему направляются с той и с другой стороны фигуры художников всех времен”. И далее, кратко описывая эскиз, Цветаев пишет “С одной стороны, должен занять место мир древний, начиная с Египта и Вавилонии, с другой – мир христианский, чтобы этот фриз выражал собою содержание Музея. Есть и недочеты технические: правая сторона от зрителя заполнена недостаточно тесно, пустоты меж фигурами и группами требуют другого распределения. Художник ждет Вашего прибытия, Ваших указаний, чтобы сейчас же приступить к переделке. В отделе христианского искусства, по-видимому, придется исключить духовных лиц из компании Донателло, Микеланджело, Рафаэля и других, потому что рясы и клобуки не идут к этой процессии аспирантов* на славу, даруемую на Парнасе. Художник их и не поставил. Идея есть, так как она Вами дана; наметились пути композиции, – остается, если Ваше впечатление будет в пользу способностей скульптора, ему переработать [ее] в смысле большей определенности сюжета в каждой своей части, в каждой детали.”

В контексте истории фриза на Доме Бройдо, прежде всего, обращает на себя  внимание тот факт, что Синаевым-Бернштейном в ноябре 1901 года были сработаны только эскизы “в рисунке, сделанный в два тона карандашей, больших размеров”. Кроме того, если “рясы и клобуки не идут к этой процессии”, то могли бы сопровождающие других представителей христианского мира дамы, такие, обнимающиеся, как на фризе Дома Бройдо, подойти к этой самой процессии? Вряд ли !  При таком внимании заказчиков к деталям, этот “сюжет”, скорее всего, был бы отмечен.

Продолжая работу на проектом, в  мае 1902 года Синаев-Бернштейн показал Поленову эскиз (опять речь идет только об эскизе !) обновленного варианта, о котором Поленов хорошо отозвался.  А вот, что еще следует из документов.  В марте 1902 года Цветаев пишет Нечаеву-Мальцову:  «С Синаевым-Беренштейном придется, кажется, расстаться, вместо 60 тысяч франков, о которых он говорил в Москве, он просит 75 тыс. рублей за одну летку и 50 тысяч за рубку, хотя согласен, по-видимому, сделать обе работы за 110 т.рублей.» Кстати, стоимость работ по созданию уже в камне!  Парфеноновского фриза (за колоннадой главного фасада Музея) стоила 17 тысяч рублей.

Конкурс состоялся в июле 1902 года. Есть упоминания, что Синаев-Бернштейн  представил «обширных размеров рисунок, исполненный тушью».  И вот как итоги конкурса были сформулированы в отчете Комитета (по строительству Музея) за 1902 год: “ Вопрос об украшении центрального портика здания Музея скульптурным рельефом обсуждался на заседаниях Комитета по устройству Музея им. Императора Александра III при Московском университете в 1902 г., когда здание Музея было доведено до крыши и приступили к изготовлению колонн и полуколонн для фасадов. В течение 1902 г. Ю.С.Нечаеву-Мальцову, товарищу председателя Комитета, на чьи средства предполагалось вести работы, были представлены эскизные проекты 3 авторов: римского скульптора Романелли (венчание музами императора Александра III как покровителя наук и искусств), Синаева-Бернштейна  (Парнас и на нем восседающий Аполлон среди муз, которые раздают венки Славы художникам всех веков и народов, не только живописцам, ваятелям и архитекторам, но и художникам слова) и Залемана (Олимпийские игры)”.

В итоге был выбран проект Залемана, и портик Музея украшает именно фриз Залемана “Олимпийские игры”. Сам фриз вырублен  из каррарского мрамора  учеником Залемана, одесским скульптором Иосифом Ивановичем Мормоне.

Анализируя приведенные документы, необходимо еще раз отметить: ни о каких лепных формах, и, тем более, о вырубленных в камне макетах и (или) их слепках выполненных Синаевым-Бернштейном нет ни малейшего упоминания!  Проект Синаева-Бернштейна как 1901, так и в 1902 году упоминается только как, либо карандашный эскиз, либо, как эскиз в туши.

Далее, из описания проекта следует, что речь идет о  композиции, в которой “направляются (к Апполону) с той и с другой стороны фигуры художников всех времен”. А что же музы, “которые раздают венки Славы”? Уж вряд ли они обнимаются друг с другом по этому случаю, как это можно наблюдать на Доме Бройдо.

Таким образом, с достаточной степенью уверенности на основе имеющихся документальных источников можно утверждать, что наиболее цитируемая версия  о происхождении фриза на Доме Бройдо является, как минимум, не состоятельной !  К тому же, Жерихов построил доходный дом в Арбате в 1907 году,  а каких-либо свидетельств о  хранение в течении почти 5 лет достаточно крупных гипсовых фигур (если таковые и были) вообще не существует (не удалось обнаружить).

Не следует также забывать, что скульптор Лев (Леопольд) Семенович  Синаев-Бернштейн (Bernstein-Sinaeff L), родившейся в Вильно с 14 лет жил в Париже. Художественное образование, в том числе и у Огюста  Родена, он также получил в Париже, где и выполнил все свои известные работы (до 1912 года), упоминающие, в частности в издании “Еврейская энциклопедия”,  Издательство: Тип. Акц. Общ. Брокгауз-Ефрон. — Санкт-Петербург, 1906-1913. В 1901 году Синаев-Бернштейн стал кавалером ордена Почетного Легиона, В 1944 году в Париже он был арестован нацистскими властями и скончался в том же 1944 году в лагере Дранси.

Как бы не хотелось, но, скорее всего, авторам многочисленных публикаций, интервью, и телевизионных репортажей придется внести соответствующие коррективы – Музей изящных искусств (ныне Пушкинский) не имеет прямого отношения к Дому Бройдо: сами (выполненные в материале) фризы, расположенные на его фасадах, не представлялись скульптором Синаевым-Бернштейном для конкурса в Музей, и соответственно, просто нечего было затем переносить на фасад  какого-либо дома !

Есть вторая версия происхождения фриза на фасаде Дома Бройдо, и связана она с якобы существовавшим тут “доме терпимости”.  Забавная версия, если вспомнить даты жизни хотя бы того же Николая Васильевича Гоголя – 1809-1852, а Пушкина —  1799 – 1837,   А дом то был построен только в 1907 году. Единственный кандидат на посещение дома Бройдо – Лев Николаевич Толстой, правда, в 1907   было ему уже 79 лет.  Конечно, всякое могло быть на этом месте и до строительства Жериховым этого дома. В Москве известны районы, в частности, Сретенские переулки, где были бордели, но Арбатская часть, возможно, так досконально пока не была изучена в этом вопросе, и ждет своих исследователей. Так что, пока не будут изучены адресные справочники и другие источники, ни исключать, ни принимать такую версию уверенно нет оснований, хотя именно сомнений относительно этой версии  в связи с датировками больше. Ну а уж, если, “что-то и было”, то мотивация данных фривольных композиций, да еще с такими участниками, могла быть совершенно разнообразной.

Основываясь на имеющиеся материалы, можно уверенно констатировать:

1. Никаких документальных свидетельств о происхождении загадочного фриза на Доме Бройдо обнаружить не удалось.
2. Версия, связанная с Пушкинским музеем, практически наверняка несостоятельна: ни в имеющиеся документов, ни в каких бы то ни было воспоминаниях современников  нет упоминаний о выполненных Синаевым-Бернштейном вариантах фриза для Музея изящных искусств в материале — только бумажные эскизы.
3. Версия, связанная с домом терпимости также не находит пока документальных подтверждений.

Так что остается только продолжить искать ответ на  эту Московскую загадку. Возможно удастся обнаружить те самые эскизы Синаева-Бернштейна, которые он подавал на конкурс м Музей изящных искусств.

 

Волшебная сила интернета — как рождаются слухи.

А тем временем сам Дом Бройдо продолжает “радовать” публику очередными непроверенными небылицами. И самое примечательное, что даже такие “уважаемые” каналы, как Культура, Россия (программа “Вести”), ничтоже сумняшеся, выдают в эфир эти небылицы.

Так на канале “Культура”: https://tvkultura.ru/article/show/article_id/183989/  В расшифровке репортажа можно прочитать:

«В Плотниковом переулке с этого дома регулярно обрушаются фрагменты лепного декора. Три дня назад обрушился Николай Гоголь», − рассказал активист общественного движения «Архнадзор»»   далее …. «В Москомнаследии жителям дома последние три года говорили, что они сами должны выполнять противоаварийные работы. Должен был упасть Гоголь, чтобы ситуация изменилась.»

В программе “Вести”, эфир от 25 июля 2017 года (14:40) идет репортаж “За рухнувшего Гоголя накажут крупным штрафом” https://www.vesti.ru/doc.html?id=2913789 диктор бодрым, уверенным голосом начинает : “За Гоголя накажут крупным штрафом”

Началась эта история 22 июля сего,  2017 года, когда впервые в сети появилась информация, о том, что с фасада Дома Бройдо в Плотниковом переулке отвалился…. Гоголь.  И, что называется, “понеслось”…..есть горячая новость, есть знаковое имя – Гоголь….понятно, кто же не обратит внимание… и вот результат. Всего через 3 дня, (даже без привлечения проплаченных блогеров, наверное 🙂  ) эту, не совсем точную новость ( ниже как раз и будет показано, в чем допущена неточность)  уже тиражируют Федеральные каналы. Интересно, а можно ли после этого полностью доверять этим каналам в других новостях ?

Итак, что же случилось  22 июля. С фасада Дома Бройдо обрушилась нижняя часть скульптурной группы, у которой уже около 20  лет была утеряна верхняя ее часть.

Фотография предоставлена Общественным движением “Архнадзор”

И вот что предстало публике (см следующую фотографию). Но почему автор первой в сети публикации сказал, что “свалился Гоголь” – загадка. Может, чтобы “разогреть” внимание (как-никак, пропал классик ! 🙂 ), может, не подумавши…или просто было лень разобраться…Сие есть загадка. Но факт есть факт – новость, пусть и не совсем точная, разошлась. И в конце-концов достигла своей цели — по заявлению Департамента Культурного Наследия от 27 июля 2017 года, начнутся работы по сохранению того, что еще осталось, и, может быть по восстановлению утраченного. Хорошо бы чтобы они не Гоголя тут все же восстановили….  по ошибке ! 🙂

При всем кажущемся многообразии фигур на фасаде дома Бройдо, фриз фасада образован всего лишь несколькими повторяющими группами и отдельными фигурами. Были еще две женские маски (Афина Паллада ?) над входной дверью в Плотниковом переулке. Одна, левая маска  отвалилась еще в конце 90х годов, вторая держалась до 2016 года.

Вот как это маска выглядела в июле 2014 года:

В настоящий момент среди присутствующих на фасаде “персонажей” отчетливо можно различить Льва Николаевича Толстого и Николая Васильевича Гоголя. Кроме того, с использованием материалов фотосъемки 90х годов прошлого века можно опознать Пушкина (о чем подробнее ниже).

На фасаде можно выделить всего лишь  4 группы и 4 отдельные фигуры, которые присутствуют на фасаде либо самостоятельно, либо дополняют эти группы. (Сейчас пропавшие маски Афины не рассматриваются)

Группа 1 – Толстой	Группа 2 – Гоголь
Группа 3	Группа 4
Отдельные фигуры
Неопознанный 1	Неопознанный 2 (в составе нескольких групп)
Неопознанный 3 (в составе нескольких групп)	Пушкин – см. обоснование ниже
Утерянное ранее – Пушкин и Гоголь (на боковой стенке эркера)	Утерянное ранее – Пушкин Гоголь (на другой боковой стенке эркера )
Гоголь в обоих случаях просто “отделен” углом здания от “своих” спутниц из “группы 2” А Пушкин фактически присоединен этой 2-ой группе (использован фотоматериал  проекта Pastvu.com)

Расположение групп и фигур показано на общем виде дома и отдельно на боковых стенках эркера.

Приведенный анализ структуры фриза позволяет теперь без труда определить, что обрушившейся 22 июля 2017 года фрагмент скульптурной  композиции – это нижняя часть Группы 3. Достаточно провести сравнение соответствующих элементов на двух этих фрагментах – на обрушившемся (фотография предоставлена Общественным движением “Архнадзор”) и на еще сохранившемся (Группа 3)

Можно и нужно уверенно утверждать:  22 июля 2017 года обрушилась нижняя часть группы 3 !  Гоголь (на этот раз)  на обрушился !

Таким образом, было бы правильно, чтобы и комментаторы, и экскурсоводы, все же не “путали” читателей и экскурсантов, и не привносили новые небылицы в историю этого замечательного дома !

Осталось определиться, а что же от Пушкина то сейчас еще осталось. Для этого обратимся к фотографиям фриза конца прошлого века. Соответствующие фрагменты как раз и были использованы в таблице выше. Очевидно (если принимается версия, что это именно Пушкин на этих фрагментах), что отличительной чертой является, в частности, свиток, который он держит в руке. Его достаточно отчетливо видно на приведенных выше фрагментах. Именно по этому свитку и, исходя из приведенного анализа структуры построения фриза, и можно найти уцелевшие “остатки” скульптурного изображения великого нашего поэта на фризе Дома Бройдо, В приведенных выше фотографиях общего вида фасадов дома отмечены эти фрагменты.

Вот такая забавная история происходит в самом центре Москвы. Как будет развиваться ситуация с консервацией оставшихся скульптурных композиций сказать трудно – это вам не “Моя улица”, однако! 🙂

Так что, возможно есть смысл не полениться и сходить полюбопытствовать, пока еще что-то не отвалилось… с фасада Дома Бройдо ! Тем более, что все же 110 лет !

 

And was there … Gogol?

(Or the «magic» power of the Internet: how rumors are born!)

Instead of an epigraph
«For the crashed Gogol will be punished with a large fine»
Title of the reportage of the program «Vesti» from July 25, 2017

In this, in 2017, «there is an excuse» to celebrate the anniversary — 110 years of an amazing building in Moscow! Decent age! And it would be fair to recall his story, not to mention bringing the building  into a decent kind!

In 1907 architect Nikolai Ivanovich Zherikhov built another one profitable house for the adviser of justice, the candidate of commerce (a sign for the distinguished graduates of the Academy of Commercial Sciences) Herman Efimovich Broydo. at the corner of Maly Mogiltsevsky and Plotnikov alleys

The cooperation of the entrepreneur, builder Herman Broydo and architect Nikolai Zherikhov began in 1902. Their first joint project is an apartment house on Ostozhenka st. 20, adorned with a stucco decoration pretty rare for Moscow. On the frieze is built a whole zoomorphic composition, on which there are also «seagulls», «mountain goats» and a diverse flora. http://mascaron.org/?pid=1327

But it so happened that for many decades, when they talk about the Broydo building or about the architect Zherikhov, they remember, first of all, the house in Arbat — on the corner of Maly Mogiltsevsky and Plotnikov alleys. What else, besides a kind of angular bay window, makes this building so remarkable. Here, as writes about this house Wikipedia «The house is decorated with dozens of figures in human growth, in erotic scenes. In the guises of some satyrs Gogol, Pushkin and Leo Tolstoy are guessed. The sculptor is unknown.» (On the website of the project, photos are posted to two addresses — Maly Mogiltsevsky Lane — photos of 2014, but Plotnikov Lane — photos of 2017)

Indeed, this sculptural frieze is difficult not to notice, and if you carefully consider the sculptural groups, then really still and now could be clearly recognized  Leo Tolstoy and Nikolai Vasilyevich Gogol in the «company» with the young ladies.

Many people still manage to distinguish also Alexander Sergeevich Puskin. Indeed, the image of Pushkin could be found at the end of the last century on the bay window (on its side walls), see more slightly lower. But now the state of the frieze has deteriorated catastrophically, there are a lot of losses, and some effort must be made to find Pushkin.

As a rule, the presence of great writers (and other prominent figures) is marked by memorial plaques on the facades of buildings, but like that, in such frivolous «stories» — this is something new, and certainly causing many questions and, at least, surprise. And, of course, such a unique «phenomenon to the people» of the classics could not but remain without attempts to explain it.

The most widespread and repeatedly replicated on the Internet and in literature, and practically on all excursions the legend is connected with the Museum of Fine Arts named after Alexander III (now the Pushkin  Museum of Fine Arts). Allegedly a frieze prepared by the sculptor Sinaev-Bernstein for the Museum of Fine Arts — note that it was a competitive selection (bid procedure) — did not pass this tender, and was partially used on the facades of the Broydo profitable house

A fascinating legend, but only … . a legend, which has not any  documentary confirmation. But it is how beautiful!  Here is Pushkin Museum, and who does not know it then !, and besides the honor of the great writers is not confounded! And besides, «torment oneself» with doubts and trouble yourself with searching for the truth is not necessary — and so you can gather tourists! And the question about the primary sources — the answer is surprisingly simple: yes, «rummage» on the Internet, there you can find everything about it! Oh, this internet, just below will be a little «research» of the speed of distribution of such inaccurate information.

And what do the documents on competitive selection «about the decoration of the central portico of the Museum building with sculptural relief» ((I.V. Tsvetaev, Speech and Report, Read in the Ceremonial Meeting of the Imperial University of Moscow on January 12, 1903. Moscow, 1903. pp. 284-285.)) say?

First of all, it is necessary to thank for the rendered consultation, and to pay tribute to the Museum for its careful attitude to history. So in 2008 the museum prepared a 4-volume edition of the correspondence of I.V. Tsvetaev — Yu.S. Nechaev-Maltsov. Yuri Stepanovich Nechaev-Maltsov, Russian diplomat and factory owner — the owner of glass factories, actually financed the construction of the Museum!November 7, 1901, Tsvetaeva wrote Nechaev-Maltsov: «Arrived here from Paris, the sculptor Berenshtein, worked sketches of the upper cornice. The sketch in the drawing, made in two tones of pencils, is large in size. Yesterday evening, we had three, Klein, the sculptor and myself, in reviewing this experience. The artist is a man who is certainly gifted, able to search in the history of art and subjects, and forms. The center of composition is Parnassus with Apollo; To him are sent from that and on the other side of the figure of artists of all time. » And further, briefly describing the sketch, Tsvetaev writes: «On the one hand, the ancient world must begin to occupy place, beginning with Egypt and Babylonia, on the other — the Christian world, so that this frieze expresses the content of the Museum. There are also technical flaws: the right side of the viewer is not filled in enough closely, the voids between the figures and the groups require a different distribution. The artist is waiting for your arrival, your instructions, so that you can immediately begin the alteration. In the department of Christian art, apparently, it is necessary to exclude clerics from the company of Donatello, Michelangelo, Raphael and others, because the cassocks and hoods do not go to this procession of graduate students * to the glory given on Parnassus. The artist did not set them. The idea is, because it is given by you; The ways of composition are outlined, it remains, if your impression is in favor of the abilities of the sculptor, to him to rework [it] in the sense of greater certainty of the plot in each part, in every detail. »

In the context of the history of the frieze at the Broydo building, first of all, the fact that Sinaev-Bernstein in November 1901 only worked out sketches «in the drawing, made in two tones of pencils, large in size» attracts attention. In addition, if «cassocks and hoods do not correspond to this procession,» could the ladies accompanying other representatives of the Christian world, like ladies on the Broydo House frieze, correspond to this procession? It’s hard to imagine this!  With such attention of customers to details, this «plot», most likely, would be noted.

Continuing work on the project, in May 1902 Sinaev-Bernstein showed Polenov a sketch (again, only a sketch!) of the updated version, which Polenov responded well. And that’s what follows from the documents. In March 1902, Tsvetaev wrote to Nechaev-Maltsov: «With Sinaev-Berenshtein it seems that I must part, instead of the 60,000 francs he spoke about in Moscow, he asks for 75,000 rubles for stucco work and 50,000 for cutting, although he agrees , Apparently, to do both work for 110 K. Rubbles. » Note that the cost of work on the creation of the Parthenon frieze (behind the colonnade of the main facade of the Museum)  already in stone! cost was 17,000 rubles.

The contest was held in July 1902. There are mentions that Sinaev-Bernstein presented «a large-scale sketch made with ink.» And here is how the results of the competition were presented  in the report of the Committee (on the construction of the Museum) for 1902: «The question of decorating the central portico of the building of the Museum with a sculptural relief was discussed at the meetings of the Committee for the Construction of the Museum Emperor Alexander III at the Moscow University in 1902, when the building of the Museum was brought to the roof and began to produce columns and half-columns for the facades. During 1902, Yu.S.Nechaev-Maltsov, a comrade of the Chairman of the Committee, whose resources were supposed to carry out the work, presented sketch designs of 3 authors: the Roman sculptor Romanelli (the wedding of the Emperor Alexander III as the patron of arts and sciences), Sinaev-Bernstein (Parnassus and Apollo sitting there among the muses who give out the wreaths of Glory to artists of all ages and peoples, not only to painters, sculptors and architects, but also to  artists of words) and Zaleman (Olympic Games). »

As a result, Zaleman’s project was chosen, and the portico of the Museum is decorated with Zaleman’s frieze «Olympic Games». The frieze itself was carved out of Carrara marble by the pupil of Zaleman, the Odessa sculptor Joseph Ivanovich Mormon.

Analyzing the above documents, let us note once again: there is not the slightest mention of any molded forms, and, especially, about the mock-up models and their casts made by Sinaev-Bernshtein! The Sinaev-Bernstein project, both in 1901 and in 1902, is mentioned only as a pencil sketch, or as a sketch in ink.

Further from the description of the project it follows that we are talking about a composition in which «directed (to Appolon) on this and the other side of the figure of artists of all time.» And the muses who «give out the wreaths of Glory» hardly hug each other on this occasion, as it can be seen at the Broydo House.

Thus, with a sufficient degree of confidence based on the available documentary sources, it can be argued that the most cited version of the origin of the frieze at the Broydo building is at least is not justified.  In addition, Zherikhov built a profitable house in the Arbat in 1907, and there were no evidence of warehousing of  such enough large plaster figures (if any existed) for almost 5 years (or they could not be found).

In addition, it should not be forgotten that the sculptor Sinaev-Bernstein (Bernstein-Sinaeff L), born in Vilna, since 14 years, lived in Paris. Artistic education, including that of Auguste Rodin, he also received in Paris, where he completed all his famous works (before 1912), mentioning, in particular, the edition of the «Jewish Encyclopedia», Publisher: Tip. Acc. General. Brockhaus-Efron. — St. Petersburg, 1906-1913. In 1901 he became Knight of the Order of the Legion of Honor, In 1944, in Paris, he was arrested by the Nazi authorities and died in the same 1944 in the camp of Drancy.

As if it did not be wanted to, but most likely the authors of numerous of publications, interviews, and TV reports will have to make appropriate adjustments — the Museum of Fine Arts (now the Pushkin State  Museum  of Fine Art) has no direct relationship to the Building of Broydo  The friezes placed on its facades did not seem to be the sculptured  by Sinaev-Bernstein for the competition in the Museum, and accordingly, there was simply nothing to transfer to the facade of any house!

There is a second version of the origin of the frieze on the front of the Broydo building, and it is connected with the alleged «home of tolerance». Funny version, if you recall the dates of the life of even the same Nikolai Vasilyevich Gogol — 1809-1852, and Pushkin — 1799 — 1837, And the building that was built only in 1907. Lev Nikolaevich Tolstoy is the  only candidate for visiting Brody’s house, although in 1907 he was already 79 years old. Of course, anything could be in this place and before the construction of this house by Zherikhov. There are known areas, in particular, Sretensky lanes where there were brothels, In Moscow  but the Arbat part has not been thoroughly studied in this matter so far, and is waiting for its researchers. So, until the Moscow address books and other sources are studied, neither to exclude nor to accept such a version is surely no reason.  Although there are more doubts about the version which are based on the dating. Well, if, «something was,» then the motivation of these frivolous compositions, and even with such participants, could be quite diverse.

Based on the available materials, we can confidently state:

1. No documentary evidence of the origin of the mysterious frieze on the Broydo building was found.
2. The version associated with the Pushkin Museum is almost certainly untenable: neither in the existing documents, nor in any of the memoirs of contemporaries, there are any references to the versions of the frieze made by Sinai-Bernstein for the Museum of Fine Arts “in the material” — only paper sketches.
3. The version associated with the home of tolerance also does not yet find documentary evidence.

So it remains only to continue to seek an answer to this Moscow puzzle. And it is possible to find the very sketches of Sinaev-Bernstein, which he submitted for the competition and the Museum of Fine Arts.

 

The magic power of the Internet, or the speed of information dissemination.

In the meantime, the Broydo House itself continues to «please» the public with yet another unverified fiction. And the most remarkable thing is that even such «respected» channels as Culture, Russia (the «Vesti» program), no matter how shy, broadcast these fables.

So on the channel «Culture»: https://tvkultura.ru/article/show/article_id/183989/ In the transcription of the report, you can read:

«In Plotnikov Lane from this house fragments of stucco decoration regularly collapse. Three days ago, Nikolai Gogol collapsed, «said activist of the public movement» Arhnadzor «Nikita Inozemtsev.

Moskomnaslediye was saying to the residents of the house for the past three years that they themselves must carry out emergency response work. Gogol was to fall, so that the situation changed.

In the program «Vesty», broadcast on July 25, 2017 (14:40)   http://www.vesti.ru/videos/show/vid/724274/cid/1/#  At 2 minute 41 seconds the next story begins, which the announcer with a cheerful, confident voice called: «For Gogol will be punished by a large fine»

This story began on July 22 this year, 2017, when for the first time in the network there was information that from the facade of the Broydo building in Plotnikov Lane fell off …. Gogol. And, as they say, it raced … .. there is a hot news, there is a landmark name — Gogol …. it is clear — who will not pay attention !… and here is the result. In just 3 days, (even without attracting the paid bloggers ), this is not exactly accurate news (below it will be shown what is wrong), the federal channels are already replicating. It is  wondered  if it is possible after this to believe these channels in other news ?

So, what happened on July 22nd. From the facade of the Broydo building, the lower part of the sculptural group collapsed. This group had lost the top part for about 20 years.

Photo provided by  the Public Movement «Arhnadzor»

And that’s what appeared to the public (see the following photo). But why the author of the very first online publication said that «Gogol fell» — a mystery. Maybe to «warm up» attention (after all, the classic disappeared! ), maybe without thinking … or just was too lazy to sort out … This is a mystery. But the fact is a fact — the news, albeit not quite accurate, was sold out. The most important thing is that according to the statement of the Department of Cultural Heritage, work will begin to preserve what is left, and, perhaps, to restore the lost one. It would be nice if not Gogol here restored by mistake

 

With all the seeming variety of figures on the facade of the Broydo building, the frieze of the facade consist  of  only a few repetitive groups and individual figures. There were also two more women’s masks (Athena Pallada?) above the front door in Plotnikov Lane. One, the left mask fell off in the late 90s, the second stayed until 2016.

Here is how this mask looked in July 2014:

At the moment, among the «characters» present on the facade, it is clearly possible to distinguish Lev Nikolaevich Tolstoy and Nikolai Vasilyevich Gogol. In addition, using the materials of photography of the 90s of the 20 century, it is possible to identify Pushkin (as described in more detail below).

Only 4 groups and 4 separated figures can be identified on the façade. These separated figures are present on the facade or independently, or complement these groups. (The missing masks of Athena are not considered)

Group  1 –  Tolstoy	Group 2 – Gogol
Group 3	Group 4
Separated figures
Unidentified 1	Unidentified 2 (As a part of several groups)
Unidentified 3 (As a part of several groups)	Pushkin  – See the rationale below
Lost earlier — Pushkin and Gogol (on the side wall of the bay window)	Lost earlier — Pushkin Gogol (on the other side wall of the bay window)
Gogol in both cases is simply «separated» by the corner of the building from «his» companions from «group 2»  Pushkin is actually attached to this 2nd group (using the photo material of the Pastvu.com project)

The arrangement of groups and figures is shown in the general view of the house and separately on the side walls of the eraser.

 

The above analysis of the structure of the frieze makes it easy to determine that the fragment of the sculptural composition that collapsed on July 22, 2017 is the lower part of Group 3. It suffices to compare the corresponding elements on these two fragments — on the collapsed and still preserved (Group 3).

It can and should be confidently asserted: on July 22, 2017, the lower part of group 3 collapsed! Gogol (this time) fell on!

Thus, it would be correct that commentators and guides, however, not «confuse» readers and tourists, and do not bring new stories into the history of this wonderful house!

It remains to be decided, but what about Pushkin is now still left. For this, let us turn to the photographs of the frieze of the end of the 20 century. The corresponding fragments were used in the table above. Obviously (if the version is accepted, it is precisely Pushkin on these fragments) that the distinguishing feature is, in particular, the scroll he holds in his hand. It is quite clearly visible on the above fragments. It is on this scroll and, based on the above analysis of the structure of the construction of the frieze, you can find the surviving «remains» of the sculptural image of our great poet on the frieze of the Brody House. In the complete resolution of the general view of the house these fragments are noted.

Such a funny story takes place in the heart of Moscow. How it will develop the situation with the preservation of the remaining sculptural compositions is difficult to say — it’s not «My Street» (Moscow government project for road recovering for multi-multi billons rubles ), however!

So, maybe it makes sense not to be lazy and go to curiosity, until something does not fall off … from the front of the House of Broydo!  Especially since it’s 110 years old!

Дом Нирнзее

 

Слово “небоскрёб”,  давно уже стало настолько привычным, что даже и мысли не возникает,  что что-то скребет небо.  А скребет небо простой “Skyscraper”, который  “дословно” и переводится как “небесный скребок”  — небоскрёб!

Однако в самом начале 20 века в Москве в обиход вошла и другая интерпретация, обозначение нового слова  и самого явления – высотного строительства – “тучерез”. Сейчас конечно “тучерез” звучит непривычно и достаточно забавно, но именно этой своей необычностью слово и заставляет задуматься о том, что тут такого «понастроили”, да и о особенностях высотного строительства..

Впервые слово “тучерез”  “прозвучало” и стало входить в Москве в обиход  в 1904-1905 годах, когда 34 летний архитектор Осип Осипович Шишковский построил доходный дом для Федора Ивановича Афремова, заработавшего свое состояние на водочном производстве.  Дом Афремова на Садово-Спасской, 19 высотой 35 метров, имел 8 этажей,  был построен в 1904 году, и стал самым высоким домом в Москве. По сравнению с первым “официальным” небоскрёбом, построенным в 1885 году в Чикаго для страховой компании (10 этажей, 42 метра), первый Московский тучерез немного все же не достягивал. Но в отличие от Чикагского здания  в Москве тогда еще не использовался стальной несущий каркас, который во многом и обусловил впоследствии бурное развитие “небоскрёбостроения” за океаном.

И тем знаменательнее, что в  1913 году “техник архитектуры” (так он подписывал свои проекты) Эрнст-Рихард Карлович Нирнзее построил “по старинке”, без несущего металлического каркаса, свой доходный дом высотой уже более чем 40 метров в Большом Гнездниковском переулке ,10. На  долгие годы именно этот дом и стал у Москвичей ассоциироваться со словом “тучерез”.  “Дом Нирнзее” в 10 этажей стал на тот момент самым высоким домом,  превысив дом Афремона более чем на 5 метров.

Но не только этот “высотный” рекорд сделал “Дом Нирнзее” столь памятным и значимым и для истории, и для архитектуры Москвы. С этим домом связано множество легенд,  реальных событий и  историй, судеб театров, известных деятелей культуры и политики. Как только Дом под номером 10 в Большом Гнездниковском переулке не называли: и “Домом Нирнзее”, и “Тучерез”, и “Небоскреб”, и “Дом женихов” и “Дом дешевых квартир”, а еще — “Чедомос”, и “Дом Рубинштейна”.

Участок в Большом Гнездниковском переулке  Эрнст-Рихард Карлович Нирнзее купил в 1912 году у предыдущего владельца – А.И. Быстровой, которая неудачно пыталась надстроить (перестроить)  расположенные на этом участке старые невысокие — 1 и 3-х этажные дома. Во время работ один из домов обрушился, погибли рабочие, и добрые на слухи горожане стали приписывать этому месту разные мистические  выдумки —  проклятое место !

Но эта история не остановила Нирнзее 5 мая (17 по новому стилю) 1912 года подать прошение  городским властям, в котором он писал: “….Прошу разрешить мне по сломке существующих строений …выстроить вновь каменное в 9 этажей жилое строение для маленьких квартир, с жилым полуподвалом”. Далее в запросе архитектор уточнял: “…с отдельной столовой над частью 9 этажа, центральным водяным отоплением, проездными воротами под сводом”. Разрешение было получено быстро и уже летом 1913! года здание было возведено под крышу, и началось внутреннее обустройство. Трудно не согласиться – очень быстро !

Правда, не обошлось опять-таки без злоключений. Еще во время строительства была создана специальная комиссия, в которую входили инженеры, строители и архитекторы, которая настаивала на уменьшении на один этаж почти построенного здания. Нирнзее удалось отстоять свой дом – доказать состоятельность своих расчетов. Но тут же случилась следующая напасть – 28 июня 1913 году  во время строительства возник пожар, не нанесший  большого ущерба, но вызвавший прибытие большого количества пожарных нарядов, и, соответственно, их недовольство. Репортер “Голоса Москвы” Владимир Гиляровский, которому с трудом удалось пробраться к месту событий, писал затем, что в случае возможных пожаров из-за узости переулка, пожарным расчетам будет практически не возможно добраться до места возгорания.  Вскоре самому дому  стали приписывать и другие легенды,  проверить которые не  всегда теперь уже представляется возможным.  Якобы сразу после постройки дома, когда в него переселилась семья самого архитектора, его супруга на лестнице подвернула ногу, и долгое время, будучи  ограничена в движении из-за полученного растяжения, стала “слышать голоса”. Некоторые жильцы тут же “подхватили эту “напасть” – они тоже стали жаловаться, что в доме слышатся “голоса”. Стали обвинять Нирнзее в каком-то “темном” умысле, или даже в шпионаже за расположенным рядом охранным отделением полиции, при помощи установленных  акустических приборов.  Все попытки объяснить, что ему, как домовладельцу, нет никакого резона “пугать” жильцов, не снимали у “праведных” горожан подозрений в “нечистом месте”, в “порче” дома.  Уже после начала Первой Мировой Войны,  когда в Москве начались массовые притеснения немецкого населения,  сын архитектора, якобы, пристрастившись в бутылке, погиб, упав с крыши… В довершении ко всему Москвичи стали  замечать на крыше дома (где были и металлические конструкции ограждений) загадочное сияние. Видимо, что такое огни “святого Эльма” знала далеко не бо́льшая часть населения, которая свято и окончательно уверовала в “нечистое” место. Говорят, что будто бы хотели пригласить даже из близ расположенного монастыря для “очистки” здания, но добрые “святые” отцы отказали “ближнему своему”  в такой просьбе.

В окружении сохранившихся к 1913 году построек 18-19 веков высоченный дом Нирнзее действительно нельзя было не заметить. На фоне своих соседей  дом выглядел буквально “вызывающе”, и, безусловно, привлекал к себе внимание, лишая статуса доминанты и стоявшую на углу Тверской и бульвара церковь “Церковь Димитрия Солунского” и, отчасти, расположенную неподалеку  колокольню Страстного монастыря.

     

Выгодное расположение во многом способствовало, быстрому заселению дома, что подтвердило прозорливость Эрнст-Рихард Карловича Нирнзее. Уже в поданной им заявке на строительство раскрываются способности Нирнзее не только, как архитектора и строителя, но и как предпринимателя. Он точно “вычислил”, как сейчас принято говорить, целевую аудиторию – потенциальных арендаторов, съемщиков квартир. Это были успешные, достаточно уже состоятельные (но еще не для роскошных многокомнатных квартир дорогих доходных домов) адвокаты и врачи, художники и актеры, журналисты и служащие близлежащих контор. Как правило это были энергичные и предприимчивые люди еще не успевшие обзавестись семьей и не обремененные бытовыми заботами Поэтому практически все квартиры хотя, как и указывал Нирнзее в своем заявлении —  “маленькие” — от 27 до 48 квадратных метров —  были хорошо благоустроены и рассчитаны на проживание одного человека, холостяка.  И, что самое главное,  доступны этому “среднему классу” для съема или покупки. Именно поэтому этот дом получил еще одно  название – “дом холостяков» или — “дом дешевых квартир”.

Архитектор, применил коридорную (гостиничную) систему, когда на этаже располагалось не 2-4  квартиры на подъезд, как в то время  было принято в “богатых” доходных домах, а более 30 однотипных однокомнатных квартир. И только в торцах коридора, который фактически объединял несколько подъездов, предусматривались 2-3х комнатные квартиры для небольших семей.

Для всех ”маленьких” квартир  взамен отсутствующих в них отдельных кухонных помещений Нирнзее предусматривал создание на крыше здания “отдельной столовой над частью 9 этажа”. Фактически это был еще один, полноценный  – 10 этаж здания, почти “пентхауз”, с выходом на крышу и своей смотровой площадкой. Кроме того на этажах предусматривались “самоварные” комнаты, в которых дежурные горничные  для жильцов всегда имели растопленный самовар. Горничные также приносили доставляемые по специальному лифту продукты и еду из столовой (по сохранившимся воспоминаниям столовая работала на 1ом этаже) в квартиры проживающих. Нирнзее  предусмотрел  и  “жилой полуподвал” как дополнительное пространство, где бы жильцы дома могли принимать гостей и устраивать большие “приемы”, отмечать праздники. В общем, получалась своеобразная, во многом опередившая свое время, новая модель общественного проживания,  Именно эта модель и была позже скопирована в некоторых домах Советского периода, так называемого, периода конструктивизма,  Например, в доме для работников Госстраха (1926 год) и в доме Наркомфина.(1930 год).

В настоящее время “дом женихов” практически полностью скрыт за фасадом дома 1940-го года на  углу Тверской и бульвара, известного как “дом под юбкой”.  Но все же достаточно хорошо на уровне 10 этажа еще можно различить (лучше всего с бульвара) небольшое мозаичное панно “Русалочка”.

     

Обрамленное лепным орнаментом панно является авторской копией одноименного панно на гостинице Метрополь (на правой части фасада, выходящем не Театральный проезд) художника Александра Яковлевича Головина. Есть легенда, будто бы  Нирнзее  мог рассматривать (в подзорную трубу? J ) эту мозаику в Гнездниковском переулке из своей предыдущей квартиры, расположенной в его же  доходном “доме со скворечником” в Трехпрудном переулке. Если внимательно рассмотреть панно, то можно заметить своеобразную дугу на плитках в верхней трети панно. Это связано с тем, что  первоначальный вариант “Русалочки” для “Метрополя” размещался не в прямоугольном проеме, а именно в полукруглом завершении. Поэтому можно уверенно утверждать, что были использованы одни и те же “формы” и работа по изготовлению панно для Дома Нирнзее выполнялась, как и для Метрополя,  на заводе Саввы Мамонтова “Абрамцево”.

Вот как вспоминает сам Головин о своей работе для Метрополя “Уже после своего финансового краха Мамонтов продолжал руководить своей керамической мастерской “Абрамцево” (за Бутырской заставой). В мастерской этой я работал довольно долго, вплоть до переезда в Петербург. В ней по моим эскизам были сделаны панно для “Метрополя” ”.

В сети есть упоминания, что якобы во время ремонта “Метрополя” в 1989 году оригинальная керамика Головина была передана в Финляндию (?), а для Москвы были выполнены современные копии. Так, что не исключено, что панно на Доме Нирнее и стало сохранившимися  в Москве фактическими ОРИГИНАЛОМ работы  Головина.

Сам Гнездниковский переулок имеет небольшой изгиб, но глядя на фасад дома Нирнзее это практически не бросается в глаза. Вот, что для этой оптической иллюзии предлагал Нирнзее в своей заявке на строительство: “Пять выступов  по фасаду сделаны исключительно с целью, во-первых, разнообразить большую плоскость фасада, и, во-вторых, средним выступом сгладить  излом границы земли посредине владения…”. Сейчас на уровне 8 и 9 этажей все еще “разнообразят” фасад маски львов, расположенные под богатым растительным лепным орнаментом, и два панно с мужской фигурой.

    

 

http://mascaron.org/?pid=1976                  http://mascaron.org/?pid=1975

Но изначально между окнами на 9-ом  этаже были и полноростовые античные (насколько можно судить по фотографии 1930х годов)  барельефные изображения.  Такое декоративное оформление фасада – верхнего этажа зрительно “облегчает” фасад и концентрирует внимание именно на “вершине” дома, делая ее композиционным центром.

Сегодня еще на некоторых этажах на том же фасаде в Гнездниковсков можно  обнаружить спроектированные Нирнзее железные ящики для цветов на окнах – архитектор надеялся, что сами жильцы будут “оживлять” цветами этот темный, зажатый  в узком переулке фасад своего дома.  А чтобы в квартирах, выходящих в узкий Большой Гнездниковский переулок, все же было  больше света, многие окна архитектор спроектировал высокими, начинающимися  практически от пола.

Судя по всему, не все надежды архитектора на жильцов дома в полной мере сбываются в наше время,  а о “сознательности” в отношении  озеленения фасада тех, дореволюционных обитателей дома воспоминаний обнаружить не удалось, хотя на одной из фотографий 30-х годов (см. ниже) можно различить, что озеленителей тогда было больше.

Но зато сохранилось много воспоминаний о ставшей знаменитой Крыше дома Нирнзее ! Прежде всего, еще в мае 1913 года сам архитектор  в интервью для “Московского листка” говорил:  “Поверите ли, я до сих пор не могу налюбоваться видом Москвы отсюда… Да что я… Даже мои каменщики в праздничные дни забираются сюда, наверх, и простаивают в молчаливом созерцании целые часы”. Практически до начала 30-х крыша  дома Нирнзее была чуть не самой высокой, и с нее открывался панорамный вид весь город.

До сих пор не удается точно идентифицировать этот персонаж на крыше. С одной стороны, головной убор, характерный для автолюбителей того времени, может указывать на Нирнзее, который был челом Московского Автомобильно общества,  к тому же на крыше нет еще ограждения, и вряд ли посторонний человек мог там находиться во время строительства. С другой стороны, персонаж не соответствует описанию Нирнзее, которое сохранилось в архивах Московской охранки: он попал под подозрение в 1905 году, имея, якобы, какое-то отношение к организации собраний у себя на дому.

Летом 1915 года «Товарищество В. Венгеров и В. Гардин», которое стало именоваться “Киночайка” (не обошлось без Чайки Художественного театра !) оборудует на крыше дома Нирнзее зимний кинопавильон. Эта крыша с самого начала вызывала недоброе отношение к себе со стороны Московских пожарных, но изначально плоская крыша проектировалась  архитектором именно как “обитаемая”. Были даже изготовлены специальные свинцовые тонкие листы, которые долгое время (была заменена на гудронное покрытие в начале войны в 1941-1942 гг.) и обеспечивали надежную изоляцию. Так или иначе, но “Товариществу” удалось договориться с пожарными,  пообещав соблюдать их требование, не собирать одновременно более 100 человек в павильоне.  Кроме съемок  в помещении павильона на Крыше планировалась  и  школа для кинематографистов, включающая актерское и операторское мастерство,  режиссуру (постановку) и грим.

Владимиру Ростиславовичу Гардину, имевшему к тому времени и опыт театрального актера, и режиссерский  опыт в кино, не составляло труда приглашать в новый павильон  актеров находившегося поблизости  Художественного театра, театра Таирова и расположенного в доме театра-кабаре. На крыше Гардин снял несколько фильмов. Сохранилась воспоминания, что во время съемок  одного из трюков специально приглашенный артист цирка  Бек-Назаров (Амо Бек) едва не погиб.  Водосточная труба, по которой он начал спускаться, неожиданно  отошла от стены, но каскадеру  чудом, цепляясь на небольшие кронштейны,  удалось все же спуститься вниз. Ко всеобщему разочарованию изображение, из-за технических проблем с кинокамерой, оказалось раздвоенным, и пленку забраковали.  Бек-Назарову был выплачен гонорар, по тем времена существенный – 500 рублей. Переснимать эпизод уже не решились: никто не соглашался повторить этот трюк, да и бюджет  “Киночайки”  уже не позволял – это был 10-ти серийный  фильм, и каждая серия имела строгий бюджет, рассчитанный от доходов предыдущей серии. Вот как вспоминал этот трюк, ставший в последствии известным армянским (советским) режиссером,  Амбарцум Иванович Бек-Назаров: “Но, где-то на уровне седьмого этажа труба, выскочив из пазов, свободно раскачивалась в воздухе. Я окаменел от ужаса. Толпа, собравшаяся  внизу, тоже замерла, поняв, что, быть может, настали последние секунды моей жизни…. Терять мне уже было нечего, и я решил преодолеть опасное пространство, держась не за трубу, а за кронштейны, за которые она крепилась. Но кронштейны были забиты в стену почти до основания: за их свободную часть можно  было ухватиться только тремя пальцами. Кроме того, какое-то время я должен был висеть на одной руке, а другой вслепую отыскивать очередной кронштейн. Но все обошлось, Мои натренированные пальцы не подвели меня. Когда я, едва держась на ногах, спустился на землю, толпа разглядывала меня так, как будто я и  в самом деле был исчадием ада….” Много лет спустя, в 1966 году киностудии “Арменфильм” было присвоено имя А. Бек-Назаряна.

Взгляды учредителей товарищества, с одной стороны, предпринимателя (Венгерова), а с другой стороны – “человека искусства”  (Гардина) стали расходиться. Гардин покинул Товарищество, и в мае 1916 года “Киночайку” в павильоне на Крышу сменила “Кофе-крыша”, о чем чуть ниже.

“Киношная” традиция была продолжена в 1924 году, когда в доме Нирнзее    заработала «Ассоциацию революционной кинематографии» (АРК). Эта ассоциация  была образована  по инициативе литераторов и кинематографистов, среди которых были  С. Эйзенштейн, В. Пудовкин,  Л. Кулешов Я. Куликов, В. Ерофеев. Но даже лозунг ассоциации «Кино на службу стране советов» не уберег ее от роспуска в 1935 году на 1-м Всесоюзном совещании творческих  работников кинематографии.

Однако Крыша дома Нирнзее продолжила и позже притягивать к себе кинематографистов.  На Крыше снимались известными эпизоды из таких фильмов, как “Служебный роман” (Эльдар Рязанов, 1977 ),  “Сказки… сказки… сказки старого Арбата” (Савва Кулиш, 1982). А в самом доме снимались небольшие эпизоды в фильмах:  “Место встречи изменить нельзя” (Станислав Говорухин, 1979), “Курьер” (Карен Шахназаров,1977). А уже на самой крыше еще в  середине 20-х годов и позже в 30-40х работал кинотеатр для жильцов дома.

     

В 1916 году, после того, как Крышу фактически покинула “Киночайка”  в когда-то  запланированной Нирнзее  “отдельной столовой над частью 9 этажа”  вместо “киношного”  павильона разместилось кафе “Крыша” с “Театром миниатюр с музыкой“. В мае 1916 года Московский предприниматель Александр Сергеев открывает на Крыше, как он указывал в сопроводительных документах  “Кофе-крышу”. В журнале “Сцена и арена” 24 июля 1916 был опубликован репортаж об открытии заведения: “На  крыше небоскреба Нирнзее (хотя дом уже принадлежал Дмитрию Рубинштейну – примечание mascara.org) в Большом Гнездгниковском переулке открыто кафе, первый день существования которого  был посвящен благотворительности. Весь сбор — в пользу трудовой помощи инвалидам войны. Новизна впечатлений, свой Нью-Йорк в Москве, привлекали немало народу, где под открытым тентом на сцене эстрады посетители присутствовали на концертной программе, состоящий из блестящих имен…..Сине-лиловая вечерняя даль Москвы, вышитая бисером огней, отдельными силуэтами высоких зданий, колокола, вырисовывавшиеся на янтарном фоне заката, свежесть вечернего ветра, высотой огражденного от пыли, яркие огни кафе и грандиозность крыши, нисколько на понятие “крыша” не похожей, а, скорее, напоминающая здание курзала в каком-нибудь не из самых последних западных курортов… Вид с крыши действительно грандиозен и великолепен…. ”.

В планах Сергеева было  и открытие “театра миниатюр с музыкой”, но вмешался “административный ресурс” – по требованию Московских властей опять-таки из-за требований пожарной безопасности уже в сентябре 1916 года “Кофе-крыша” была закрыта. А уже через год на Крыше Дома Нинрзее  располагались юнкера, пытавшие противостоять сторонникам Октябрьского переворота 1917 года. Стратегическая высота не помогла….

Но Крыша не “сдавалась”, и в 1921 году состоялось повторное открытие кафе “Крыша”. Это было время начала НЭПа, и предприниматель Жаров (?), воспользовавшись этой возможностью,  опять-таки планировал сопроводить свое заведение кабаре. Вот что писал в 1921 году журнал “Театральная Москва” : “Сад. Крыша. Большой Гнездниковский, 10, быв. Нирнзее. Ежедневные гуляния над Москвой. Кино на открытом воздухе. Кафе-ресторан под началом Жарова. В крытом павильоне с 12 часов ночи – кабаре с участием артистов Малого и Камерного театров. В случае ненастья игра в зарытом павильоне. Сад открыт с 6 вечера до 3-х часов ночи.”

Это фотография 1921- 1924 гг.  Можно прочитать на парапете 10 этажа рекламу – Ресторан, Кабаре, Кино. На Крыше среди кадок с небольшими кустами и деревцами, другими цветами, которые вместе образовывали своеобразный  садик, накрывались столы, играл оркестр, заработала опять смотровая площадка.

В 1924-1925 годах с окончанием НЭПа постепенно менялась и Кафе-ресторан. Вначале это стала столовая Моссельпрома, но, чуть позже “Кафе-столовая “Крыша””, которая, как и ресторан “Прага” на Арбате, была под ведомством Моссельпрома. Место по-прежнему было притягательным, как писала пресса: “Единственное место летом отдыха, где в центре города предоставляется возможность дышать горным воздухом и наслаждаться широким открытым горизонтом – незабываемые виды на Москву с птичьего полета – на Крыше. Подъем на лифтах с 5 часов вечера беспрерывно. Входная плата на Крышу с правом подъема 20 коп. Оркестр с 9 часов вечера. В закрытом зале и под открытым небом — кино”.

Но известных событий второй половины 30х годов и заселения на 7-ом этаже товарища Вышинского, идея архитектора об “отдельной столовой над частью 9 этажа” уже не вынесла. Крыша перестала кормить и жильцов, и гостей, и начала жить уже другой, не менее содержательной жизнью.

Фактически Крыша дома Нирнзее заменила проживающим в доме детям и их родителям двор.  Как такового своего двора у дома фактически не было и все свободное время, обычная детская  дворовая” жизнь” протекала именно на Крыше. Летом на крыше (и по длинным коридорам самого дома) катались на велосипедах и самокатах. Еще проектируя здание, Нирнзее предусмотрел создание на крыше площадки для катания на роликовых коньках. Он был не первый, кто предложил так использовать плоскую крышу: 4 годами раньше Федор Шехтель в своем особняке на Большой Садовой устроил скейтин-ринг, на котором развлекался на роликах и Маяковский, знакомый уже с семьей, Верой – дочерью Федора Шехтеля. Но Нирнзее первый реализовал такой проект площадки для катания на крыше “высотного” здания и на гораздо большей площади.  В одной из публикаций есть информация о железном мостике, соединявшем два крыла Дома, что создавало своеобразный круговой трек. Но в большинстве воспоминаний о таком железном мостике на Крыше не упоминается.

Зимой на Крыше заливался каток, старожилы вспоминают, что была снеготаялка и дворик зимой убирал, чистил каток. Летом Крышу озеленяли – как и раньше ставили ящика с цветами, а в кадках высаживали даже сирень.  Обустроили клуб, и возобновились и кинопоказы. Как и в обычном дворе, Крыша видела, как выбивают  ковры и сушат белье. В самом доме в Гнездниковском постепенно образовалось несколько детских садов. Был даже один частный на 5-6 человек —  больше было трудно разместить в маленьком квартире. Прогулки совершались и на Тверском бульваре и на Крыше, где была оборудована песочница. Дети постарше играли с мячом, который иногда  перелетал и через ограждения. Лифтеры отказывались возить “гонцов” – приходилось бегать и искать улетевший мяч.

На Крыше устраивались дворовые “чемпионаты” по футболу! Константин Есенин, сын Сергея Есенина и его второй супруги Зинаиды Райх, впоследствии жены Мейерхольда, вспоминал (сам Константин Есенин жил недалеко – в Брюсовом переулке): “…Особенно любил играть на крыше десятиэтажного дома в Большом Гнездниковском переулке. Это был самый высокий дом в Москве.  Когда-то во времена нэпа там была “”крыша-сад”: что-то вроде ресторана с варьете.  В начале же тридцатых голов на этой самой крыше царствовал футбол. Это был великий, великий, великий, как теперь иногда говорят, футбол. Разыгрывались никем не регулируемые и регламентируемые чемпионаты школ, переулков, дворов. Я до сих помню центральный матч того сезона, сезона 1932 года…  Помню, что пожертвовал ради него какой-то очень важной игрой на “Динамо”.  Еще бы. Играла сборная Брюсовского переулка с “хозяевами поля” – Гнездниковским переулком”.

Уже с самого начала войны в 1941 году на Крыше располагалась зенитная батарея, и чуть позже — наряд для салютов. Дому повезло – несмотря на то, что это было по-прежнему одно из самых высоких зданий,  Дом Нирнзее не пострадал во время бомбежек, и его крыша еще долгое время (почти до 80-х годов ) служила базой для геодезической вышки – на фотографиях хорошо виден этот главный триангуляционный знак для геодезических работ в Москве.

Что касается “отдельной столовой над частью 9 этажа”, то тут тоже произошли кардинальные изменения:  в меню стало предлагаться только одно угощение  —  “пища духовная”.  С середины 30-х годов в этом помещении разместилось издательство “Советский писатель”. Завсегдатаями “голубятни”, как прозвали этот 10-этаж на крыше тучереза сами писатели, стали  Маршак, Паустовский, Катаев, Олеша Симонов, Твардовский. Часто бывал и Пастернак, который издал несколько своих книг в издательстве “Советский писатель”. После отказа журналов “Знамя” и “Новый Мир”  в сентябре 1957 года в публикации романа “Доктор Живаго”, Гослитиздат в январе 1958 года, пытаясь препятствовать публикации романа за рубежом, заключает договор с Пастернаком на издание книги. В некоторых источникам упоминается, что рукопись (одна из) “Доктор Живаго” какое-то время находилась под этой “крышей” издательства  “Советского писателя”. Но фактическое  бездействия отечественных издателей  не остановили  автору выбора: первое издание “Доктора Живаго” состоялось в  ноябре 1958 все же на итальянском языке в Милане в издательстве Фельтринелли.

В 1974 году, когда “Советский писатель” переехал на Поварскую 11, помещение на крыше заняла редакция журнала “Вопросы литературы”, которое запросто именуют “Вопли”. Есть упоминания и о других редакциях, в разное время  поработавших в Доме Нирнзее:  издательствах “Гудок”, “Вечерние известия”, журналы “Россия”, “Литучеба”, “Огонек”, “Альманах библиофила”

Не только Крыша, но и сам Дом Нирнзее неразрывно связан с отечественной литературой, искусством. На первом этаже с 1921 по 1924 годы находилась московская контора издававшейся в Берлине газеты «Накануне». Газета, продолжившая “идеологическую линию” выпускавшегося  ранее в Праге (1921 г) сборника “Смена вех” и одноименного журнала, издававшегося в Париже (1921-1922 гг.), была направления на возвращение первой волны иммиграции.    Московскою контору “Накануне” в тучерезе часто посещали, сотрудничавшие с газетой многие  известные писатели, среди которых были:  С. Есенин,  М. Булгаков, К. Федин,  О. Мандельштам, М. Зощенко, В. Катаев. Примечательно, что именно в этом издательстве Булгаков (как, впрочем, и многое другие ) имен возможность публиковать свои журналистские очерки, которые  не пропускала уже советская цензура. Его незаурядный талант отметил, казалось бы, такой его антипод, как Алексей Толстой, который возглавлял литературное приложение издательства “Накануне”, он призывал Москвичей: “Шлите больше Булгакова”.

В Доме Нинрзее также одно время (до 1918 года) работа редакция журнала «Сине-Фоно», посвящённого «синематографии, говорящим машинам и фотографии». Это было первое издание в России, основанное еще в  1907 году, и посвященное исключительно кинематографу.

Не менее насыщена и история “жилого полуподвала” задуманного Нирнзее для жильцов своего дома. В начале 1915 года в это помещение, надо полагать соответствующим образом переоборудованное,  переместилась из Милютинского  переулка  театральная студия-кабаре «Летучая мышь».  Кабаре, или как еще стали именовать — театр миниатюр,  возник из шуточных представлений (как сейчас говорят, капустников) актеров Московского Художественного Театра. Поначалу это были “закрытые” для широкой публики, только для “своих” представления. Руководство взял на себя Никита Балиев, а основным спонсором этого проекта стал Николай Тарасов, состоятельный молодой человек, получивший богатое “нефтяное” наследство от отца.  К моменту переезда  в Дом Нинрзее  главного мецената “Летучей мыши” Николая Тарасова,  уже не было почти 5 лет: случился трагический любовный “многоугольник”, и Тарасов застрелился.  Кабаре “Летучая мышь” функционировало  уже как обычный театр, давая коммерческие представления для публики. Билеты были дорогими, но в новом зале была хорошо оборудована сцена, сам зал вмещал 350 человек, и работал буфет с дорогими винами. Оформление зала делал художник С. Ю. Судейкин.  “Летучая мышь” в то время была “знаковым” местом для театральной и художественной жизни Москвы, и газеты, освещая первые представления в новом зале, среди посетителей отметили Максима Горького. Сэр Роберт Брус Локкарт в своей книге “Моя Европа”  (Sir Robert Bruce Lockhart «My Europe» ) Лондон, 1952 г  вспоминает: “ В течение двух последних недель января 1915 года я прочел «Войну и мир» по-русски. Иногда я ходил на балет или в цирк с Вальполем. Я был с Гуто, когда впервые встретился с Горьким в «Летучей мыши» Никиты Балиева. В эти дни «Летучая мышь» была излюбленным местом литературной и артистической Москвы. Ее представления начинались не раньше окончания театральных представлений, и многие артисты и артистки появлялись там, чтобы поужинать, а также, чтобы посмотреть представление. В начале своего существования «Летучая мышь» была своего рода клубом Московского Художественного театра, а сам Балиев был членом Труппы, но оказался как артист не на высоте этой строгой школы”.

В начале 1922 года помещение театра в Гнездниковском переулке занимает кабаре  (театр миниатюр) «Кривой Джимми», в котором стали работать и некоторые оставшиеся еще в Москве артисты “Летучей мыши”.  Но уже 1 октября 1924 года в этом “жилом полуподвале”, как его задумывал Нирнзее, постановкой «Москва с точки зрения»  открывается и начинает свое существование “Театр сатиры”. Позже в разное время тут располагались и театральная экспериментальная студия Малого театра, созданная из выпускников школы 1932 года выпуска  — драматический театр под руководством Ф. Н. Каверина,  и цыганский театр «Ромэн» (с 1931 года ?), которым одно время руководил М. М. Яншин.  Нынче в зале в Гнездниковском переулке  располагается учебный театр ГИТИСа.

Помимо различных театров, издательств и киностудий, Дом Нирнзее уникален и своими жильцами и постояльцами,  которые оказали огромное влияние на Российское искусство.

Одним из первых постояльцев в 1914 году Дома Нирнзее стал Александр Яковлевич Таиров, чей Камерный театр располагался совсем близко, на противоположной стороне бульвара — Тверской бульвар, 23 (сейчас это Московский драматический театр им. А.С Пушкина ). Алиса Коонен (в последствии супруга Таирова) с теплотой вспоминала про эту квартиру в Гнездниковском: “Друзья Таирова  и я очень любили эту квартиру, мы часто собирались здесь на чаепития…” Однако уже 1918 году Таирову пришлось оставить всеми так любимую квартиру, которую ему обустроила (оформила) Александра Александровна  Экстер – художница (театра, кино) и  дизайнер, представитель русского авангарда, во многом сформировавшая и Московское направление “Арт-деко”. В 1918 году Дом Нирнзее облюбовали “товарищи” из другого, главным образом,  Московского направления —  “Моссоветовского”. Эти и другие новые “товарищи” из разных  “наркоматов” тогда  не церемонились (сейчас им приходится разные законы про инновацию придумывать J), и с энтузиазмом принялись заменять собой тот, старый “буржуазный” устой Дома. Так и Таиров, несмотря ни на что, был вынужден, в конце концов, покинуть свою квартиру, и “уплотнить” собой дом семьи актрисы Алисы Коонен.

Еще одним постояльцем Дома Нирнзее в 1915 (1914 ?) году стал Давид Давидович Бурлюк – один из основоположников направления футуризма и авангарда. С Давидом был очень близок Владимир Маяковский. Вот как он вспоминает: “Всегдашней любовью думаю о Бурлюке. Прекрасный друг. Мой действительный учитель. Бурлюк сделал меня поэтом”. Сам Маяковский не раз бывал в тучерезе, и даже некоторое время в 1915 году жил в квартире знакомой его матери, которая имела тут художественную студию.  Давид  Бурлюк всячески поддерживал  начинающих литераторов, артистов и художников – своих знакомых, а было их не мало. Он организовывал им гастроли по России, за что друзья и стали его именовать  «Дягилев русского авангарда». В 1918 г. после очередной гастрольной поезди он оказался в … Японии, а затем, в 1922 г. перебрался в США. Когда в 1956 г. он посещал СССР, и обсуждался вопрос оплаты его визита, Лиля Брик сказала: «Никакими тысячами нельзя оплатить Давиду те полтинники, которые он давал нищему, чтобы тот мог писать стихи, не голодая».

Скорее всего,  Давид Бурлюк  встречался в Доме Нирнзее и со своими знакомыми, единомышленниками  по объединению художников “Ослиный хвост”, которое отделилось в 1912 году от Общества художников “Бубновый валет”.

Дом Нирнзее с “Бубновым валетом” связывает еще одна история. В середине 40-х годов, после окончания Войны  при участии летчика, участника первого беспосадочного перелета Москва — Северный Полюс – Сан Джастино, Андрея Борисовича Юмашева в Доме Нирнзее получил студию Роберт Рафаилович  Фальк. Фальк и был еще в 1911 году одним из основателей объединения  художников “Бубновый валет”. Евгений Борисович Пастернак  — старший сын Бориса Пастернака и художницы Евгении Владимировны Лурье, первой жены писателя —  вспоминает: “У нас в доме устраивались рисовальные вечера, нанимали натурщицу, приходили рисовать разные люди. Так завязалось знакомство с летчиком и героем дальних перелетов Андреем Борисовичем Юмашевым, который вскоре после войны снял мастерскую в доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке фактически для Роберта Рафаиловича Фалька, которого боготворил. Там изредка писал он сам, туда стала приходить мамочка, дружившая с Фальком еще со времени ученичества у него в классе во Вхутемасе. Тогда Фальк сделал мамин портрет серой акварелью, а из высокого окна мастерской мама написала пейзаж с крышами домов по Тверскому бульвару”. Фальк познакомился с Юмашевым еще в Париже (1936 г), где художник жил почти 10 лет, а годом позже во время  их совместного  “художественного” путешествия по Крыму и Средней Азии они часто вместе писали с натуры.

Знал Дом Нирнзее и другие примеры “художественного” заселения. Так художник и фотограф Александр Родченко, представляемый, в том числе и западными “кураторами” галерей и экспозиций  чуть ли не единственным “образцом” целого направления, не постеснялся сразу после Октябрьского переворота 1917 года проявить своеобразную “революционную”  инициативу.  Заручившись поддержкой Моссовета (который быстро взял “власть” в свои руки J) и нового коменданта Дома, он вселился в одну из квартир “бывших”, спешно покинувших Москву.  Возможно не без совета Родченко, который агитировал последовать своему примеру и других художников, Василий Кандинский некоторое время также проживал в тучерезе.

Дом Нирнзее имеет отношение (только ли косвенное ?) и к роману Булгакова “Мастер и Маргарита”. Именно в этом доме случилась встреча Михаила Афанасьевича с Еленой Сергеевной Шиловской (урожденной Нюренберг), ставшей его третьей женой. Все исследователи творчества мастера сходятся во  мнении, что она и послужила прообразом, вдохновила писателя при создании образа  Маргариты. Так или иначе, но именно в тучерезе, 28 февраля 1929 года Булгаков и Шиловская  встретились на блинах (на масляную, как было принято тогда говорить)  у их общих знакомых, супругов Моисеенко. Сохранилось достаточно много воспоминаний всех участников этой встречи: и самого Булкагова, и его супруги (второй) Любови Евгеньевны Белозерской,  с которой он и пришел к Моисеенко на блины, и Елены Сергеевны Шиловской и ее тогдашнего супруга. Все эти воспоминания сами по себе примечательны, и разные их нюансы, подмеченные авторами,  раскрывают глубину характеров и дают возможность прочувствовать драматизм этого и последующий событий.  Официально бракосочетание Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны состоялось только в 1932 году. В  архивах сохранилась записка Булгакова от 4 октября 1932 года режиссеру В.Г.Сахновскому на заседании художественного совета: “Секретно. Срочно. В 3 3/4 дня я венчаюсь в Загсе. Отпустите меня через 10 мину”.  Примечательно, что Елена Сергеевна официально расторгла свой брак только накануне —  3 октября 1932 г.

Булгаков несколько раз описывал сам Дом Нирнзее в своих произведениях: в очерке “сорок сороков”, в повести “Дьволиада”.  Он, безусловно, не раз бывал и на Крыше, и в театре, и на разных этажах, где он много публиковался в издательстве “Накануне” и в газете “Гудок”.  Но его отношение в Дому стало затем далеко неоднозначным: как пишет Елена Сергеевна  в одном из своих, судя по всему, поздних воспоминаний об их первой встрече, “<….>Булгаков, который почему-то решил, что в этот дом он не будет ходить”.

Возможно, это было связано с начавшимися очередными “изменениями” в Доме Нирнзее , которые не могли не сказаться на “атмосфере”, что безусловно и почувствовал Булгаков.

Дом Нирнзее знал на своем веку несколько хозяев.  Первым владельцем Дома  был сам архитектор и домовладелец Эрнст-Рихард Карлович Нирнзее. Но уже в 1915 году после начала Первой мировой Войны начались немецкие погромы, и  очевидные  притеснения немцев в России и Москве. Эрнст-Рихард Карлович, происходивший их немецкой семьи и прибывший в Москву из Польши, не ожидая ничего хорошего, стал продавить принадлежавшие ему доходные дома.  11 августа 1915 года “дом холостяков “ был удачно продан Дмитрию Леоновичу Рубинштейну за 2 миллиона 100 тысяч рублей. Рубинштейн, Петербуржский банкир, одно время имел знакомство с Распутиным. Были даже домыслы, которые  не находят документального подтверждения,  что, якобы, банкир проиграл Дом Распутину, который и стал его новым фактическим  владельцем. Сохранилось донесение  Московской охранки от 28 марта 1915 года, о пребывании Распутина (“Темный” – такая была его кличка в охранке !) в доме в Гнездниковском переулке, но это был не более чем 20 минутное пребывание. Видимо после этого в Москве и пошли слухи, что якобы Распутин лично снял “проклятие” с этого месте ! Но, как бы то ни было, вплоть до Октябрьских событий и даже много после них за домом в Гнездниковском переулке закрепилось все же имя “Дом Нирнзее

После Октябрьского переворота 1917 года дом был национализирован и формальным его владельцем стал Моссовет, который и начал заселять новых жильцов исходя из “революционной целесообразности”. Старые квартиранты, кто-то  “добровольно”, почувствовав неладное, покинули и дом и Россию,  а кто-то, как упомянутый выше режиссер Таиров, освобождали свои квадратные метры по “мандату”.  Уже в 1918 года тучерез получил новое название Четвертый Дом Моссовета, сокращенно – “Чедомос”. Помимо различных членов комитетов, комиссий и самого Московского Совета,  в Доме прописались и многочисленные сотрудники новых газет, врачи, педагоги, различные директора и прочие руководящие товарищи. Кто-то задерживался в Доме достаточно долго, как, например Директор завода АМО (позже ЗИС/ЗИЛ)  Иван Алексеевич Лихачев, а кто-то буквально на несколько месяцев, например,  комиссар почты и телеграфа Москвы  Вадим Николаевич Подбельский.

Постепенно к концу 20х годов сложился новый облик и жителей дома, и его своеобразная атмосфера. Работал домовый комитет, а с обитателем квартиры №716 Андреем Януарьевичем Вышинским  все  запросто здоровались, и вместе ездила в лифте. По воспоминаниям старожилов  тогда он много общался с соседями, мало чем отличался от других партийных деятелей. Любопытный факт из биографии Андрея  Янурьевича:  после февральских событий  1917 года, он был  назначен комиссаром милиции Якиманского района Москвы.  Во исполнение приказа своего руководства, нового министра юстиции Временного Правительства П. Н. Малянтовича, Вышинский издал свое “распоряжение о неукоснительном выполнении на вверенной ему территории приказа Временного правительства о розыске, аресте и предании суду, как немецкого шпиона, Ленина”. Вот так! Что называется, “думайте сами, решайте сами”.

И в 1920 году Вышинский в очередной раз поменял свою партийную “ориентацию” — из меньшевика он становится членом РКП(б), и назначается деканом кафедры экономического факультета Института народного хозяйства имени Плеханова. В 20-х  он и заселяется в Чедомос, выступая, помимо преподавательской деятельности, и как обвинитель на различных процессах. В 1929 году он  возглавил еще “только” Главное управление профессионального образования (Главпрофобр).

В конце 20х годов начались очередные перемены в Тучерезе. Вышинский  – уже прокурор РСФСР (затем СССР), главный Государственный обвинитель, постоянная охрана, и персональный лифт. И в самом Чедомосе появился “дух”  замкнутости и подозрительности, обитали Дома стали меньше общаться друг с другом, не говоря уже об общении в Государственным Обвинителем, по известным причинам стали часто меняться жильцы.  Сложившийся к началу 30х годов “личный состав” Дома обновился как минимум на треть, заселилось  новое “преданное”  поколение юристов и других проверенных “сотрудников”.  Стало отчетливо складываться своеобразное расслоение уже среди всего этого партийного “муравейника” : 7-ой этаж, на котором проживал Вышинский, стал мерилом “элитности” жильцов Дома. Как мало изменилось  с тех пор, разве что вместо номеров этажей теперь “они” названиями поселков “меряются”, кто ближе к …J.

С тех времен прошло уже достаточно лет, и чтобы объективно оценить происходящее сейчас в Доме Нирнзее  потребуется еще какое-то время. Жаль, что сейчас практически не возможно не то, что рассмотреть этот замечательный Дом,  но и просто  его заметить среди нового окружения. Но в любом случае, сам Дом, несмотря на свои деревянные перекрытия, как никак —  сибирская лиственница !, продолжает исправно нести свою службу в Москве.

     

Жаль, что пропали античные фигуры на фасаде 9-го этажа, жаль, что панно “Русалочка” так нещадно запачкано при очередных косметических ремонтах, жаль, что на Крыше уже нельзя играть в футбол….

А еще больше печали вызывает то, что до сих так и не удалось прояснить судьбу поистине выдающего архитектора, так много сделавшего для Москвы Эрнста-Рихард Карловича Нирнзее…

В США тоже был архитектор Niernsee!  Но звали его John Rudolph Niernsee, и жил он в 19 веке: 1814–1885 гг. Он эмигрировал  из Вены  в середине 19 века. Наш архитектор Нирнзее  и его брат  приехали  в Москву из Польши в самом конце 19 века, предположительно в 1898 году.  Любопытно, могли они быть как-то связаны с теми, Венскими Нинрзее ?

Личность Эрнста-Рихард Карловича Нирнзее окутана многими загадками: не известна точная дата его рождения, не удалось обнаружить ни одной (достоверно подтвержденной) его фотографии. В архивах обнаружены документы об окончании им московских строительных курсов М.К. Приорова в 1900, что дало возможность вести свою практику, и начать строить дома в Москве. Начиная с 1901 года Нирнзее спроектировал  для Москве более 40 сооружений!   А  его судьба самого архитектора после 1918 года  просто до сих не известна!

Но дом по-прежнему носит его имя – Дом Нинрзее!

PS. В заметке использованы материалы из книги “Дом Нирнзее”. Владимир Бессонов, Рашит Янгиров. Москва, 2012.